Река спорит с горой о том, кто больше вдохновил поэтов… Река превосходит гору по своему характеру и символической силе. Смысл ее существования прост: рожденная у истока, она долго-долго петляет и в конце концов неизбежно впадает в море. Так думали все поэты и некоторые прозаики-моралисты: «Добродетели теряются в своекорыстии, как реки в море…»[5] За восемнадцать веков до появления этого афоризма, ныне порядком устаревшего, один китайский летописец вложил в уста иноземного посла такие слова: «Воды реки в конце своего пути смиренно преклоняются перед водами океана. Так и я пришел поклониться Вашему, безбрежному, как море, величию». Позднее более точные свидетельства путешественников и замеры влажности климата показали, что реки не всегда устремляются к морю. Такова, например, несчастная река Тарим, заточенная внутри замкнутого водного бассейна. Питаемая высокогорными источниками, она щедро разливается по степям Центральной Азии, а в конце пути бесславно исчезает в песках.
Всё вышеупомянутое заставляет нас признать: река более поэтична по своей природе, чем море. Поэту не стать в одночасье моряком, ведь у поэта и моряка разные привычки, разные лексиконы, разные манеры складывать фразы и действовать. Художник, одним взглядом мастерски схватывающий движения человека, зачастую совершенно не способен передать вздымающуюся гладь моря и тщетно силится разгадать очертания плывущего корабля. Но Река, с ее текучей, упорядоченной, емкой сущностью, вмещает в себя и Основание, и Стремление – образы, понятные всем влюбленным в движение жизни. На реке простительно невежество, которое в море может оказаться губительным. Тут нет штормов, нет постоянно дующих ветров и разнородных течений; у реки есть только «направление», независимое от сторон света; ее потоки больше похожи на струи воздуха, чем на пульсацию океанских вод.
Река нравственнее моря, которое «не имеет формы, но принимает любую из форм»[6]. Если проследить движение реки от истока, то можно даже приписать ей «волю к власти» над горами. Когда идешь по течению и знаешь заранее месторасположение устья, то река сама приведет к цели – к той же цели, к которой и она неспешно движется.
Река – одно из тех мест, где Реальное и Воображаемое не противостоят, а соотносятся друг с другом. Я уже говорил, обливаясь по́том над этими словами, что слишком тяжкое восхождение не приносит облегчения, не позволяет взмыть в небеса. Но кормчий на Янцзы будет всегда соотноситься с Поэтом в двух положениях: во время спуска по течению – восхитительного, краткого и хрупкого периода праздности, который, правда, могут нарушить подстерегающие опасности, – и во время «бурлацкого» подъема, когда джонку с трудом тащат триста тощих полуголых кули, а для находящегося на судне это спорт, приключение, приносящее не меньшее отдохновение, чем спуск по течению, только тут образ и ощущения совершенно иного рода. Независимо от того, приходится нам прилагать усилия или нет, суть реки остается неизменной: ее уступчивые воды с женской покорностью отдаются чему-то более мощному, чем она сама; тело ее содрогается, подчиняясь толчкам судна. Когда идешь против течения, мужская сила вновь с грубой одержимостью овладевает нежной, струящейся, ускользающей стихией воды; на ее груди беспрестанно бурлят тысячи маленьких сражений, из которых судно неизменно выходит победителем.
Самый восхитительный из воспевавших море поэтов, Артюр Рембо, чей «Пьяный корабль» храбро противостоял морской стихии, лишь вскользь упомянул Реку. Никогда не знавшийся с речниками, что водили суда по Роне, и не носивший ни матросской блузы, ни берета, он удостоил реки одним-единственным, но весьма точным эпитетом: «бесстрастные».
«Когда бесстрастных рек несли меня теченья…»[7]
И в самом деле, было бы неблагоразумно приписывать Реке сильные человеческие чувства и ненужные страдания: Река не «бьется» о берег, она его ласкает, весело журча; Река не «устремляется» к морю, о котором ничего не ведает, она лишь наслаждается своим бесконечным бегом. Чистая и сладкая на вкус, она, наверное, была бы глубоко несчастна, узнав, что ей суждено раствориться в бескрайней пучине горько-соленого моря. И не сто́ит наделять Реку чувством гордости за ее происхождение, ведь внезапное пересыхание даже одного питающего ее ручья может всё изменить.
Река обладает невероятной поэтической силой: она многоречива, когда говорит о себе, и величественно-равнодушна ко всему, что не есть она сама. Река не признает существование других рек рядом с собой, она их отрицает, вбирая в себя все воды, какие только попадаются на пути; она воображает себя единственной в этой окруженной горами вселенной. Из всех великих природных стихий лишь ей одной незнакомы внутренние противоречия, ведь в море волны непрерывно спорят друг с другом, а Ветер соткан из множества разнонаправленных вихрей и ветерков.
Гора никогда не возвышается в одиночестве посреди обширной, уходящей за горизонт равнины. Она непременно должна оспаривать высоту у теснящихся по соседству вершин, которые, постепенно снижаясь, растворяются в плоскогорье. Река же никогда не сталкивается лицом к лицу с себе подобными, а если реки встречаются, то одна из них непременно поглощает другую, чтобы стать «единственной Рекой». Соединение разных водных бассейнов возможно только через шлюзы – через презревшие силу тяготения искусственные сооружения. А значит, то благородное и поэтичное чувство гордости, которым литераторы наделяют реки, справедливо даже в строго географическом смысле.
На картах такое свойство рек – всего лишь цветных линий на бумаге – едва различимо, но на местности его прочувствуешь физически, шаг за шагом, через усилия мускулов и ликование тела. Вот почему радость от преодоления перевала – не просто радость от перехода за символическую «линию водораздела». Когда, поднявшись вверх вдоль гремящего горного потока, торжествуешь, что перебрался на ту сторону горы, и видишь там другие воды, с шумом срывающиеся вниз, – то понимаешь, что попал в настоящий потусторонний мир, обитаемый потусторонний мир. Обширная территория Китая как нельзя лучше подходит для подобных опытов; переход из одного водного бассейна в другой открывает взору совершенно иную картину. Остановимся же на этом подробнее: внутри колоссального горного массива, в котором зарождаются великие водные артерии Китая, есть такая территория (не более ста километров в ширину), где расходятся две реки – Желтая и Голубая[8]; первая резко сворачивает на север, в сторону сибирской Монголии[9], вторая устремляется к тропическому югу, к баньяновым зарослям и долинам, источающим пряные ароматы подлеска. Дальше Желтая река разольется по желтым землям, колыбели древней китайской цивилизации, будет поить и питать могучих ретивых коней Великого Тысячелетия и в конце концов растворится – то ли в песчаных наплывах, то ли в таком же, как она сама, Желтом море, в заливе Бохай, – это как если бы Рейн заканчивался эстуарием в Аквитании. Голубая река более предсказуема, на ее притоке в американской части Шанхая даже расположен порт. Так что у сплавляемого леса есть выбор: проследовать по древнему, полному величественной красоты, водному пути или пройти через богатые портовые города, где царит деловое сводничество, а счастье измеряется балансом прибылей в конце года… Вот и тут поэзия снова смешивается с гидрографией…
И везде Реальное налагает свои ограничения, нагромождает препятствия, вводит собственные критерии оценки. Для того чтобы избежать финансового краха, необходимо разбираться в движениях банковского курса; точно так, чтобы не утонуть в реке, нужно учитывать ее течение. У Реки течение постоянное, размеренный ход, с ним справится и посредственный, ленивый лодочник; такова и главная чиновничья добродетель – выполнять свои рутинные обязанности, не выказывая рвения. Но всё меняется, когда приходится сталкиваться с кризисами, когда необходимо принимать жизненно важные решения, преодолевать «пороги» и не захлебнуться, не разбить свою джонку о скалы…
В таких местах действительность становится равной тому возвышенному образу, который она порождает. Что собой представляет «порог»? Это место, где русло сужается, а дно приподнимается, образуя уступ с узкой горловиной, через которую река (спокойная выше и ниже по течению) вынуждена прорываться стремительным бурлящим потоком. Речные пороги в ущельях, где они чаще всего и встречаются, необыкновенно живописны. Здесь наблюдается странный эффект: почти незаметный глазу уклон реки превращается в весьма ощутимый перепад высот… казалось бы, плавный спуск, никакого водопада, но сходящийся клином поток, отполированный, как сталь, «язык» живой воды, несется со скоростью двенадцать узлов, стрелой вонзаясь прямо в сердце водоворота. А по обе стороны от него встречные течения яростно бьются друг с другом. Из глухих глубин вырываются на поверхность неистовые всплески, точно огромные медузы или пузыри от подводных взрывов, – отталкиваясь от дна, как от трамплина, вода изо всех сил выбивается наружу.
Вот какую картину можно себе представить в предвкушении встречи с порогами. Но действительность превосходит ожидания. Все движения воды напрямую передаются телу. Необычайная свежесть, бьющая в лицо, никакой, даже самый невероятный, спорт не позволит это почувствовать; легкий ветерок в сосредоточенной тиши верховья сменяется резкими порывами, по мере того как стремительно ускоряется несущийся к порогу водный «язык». Неописуемый хаос, сумятица, жестокая драка: выпрыгивающие из недр водоворотов водяные свечки, вихри волн, снопы брызг с силой бьются о борта плоскодонного сампана и кидают его из стороны в сторону как пушинку… Такое совершенно невозможно вообразить…
Между тем река позволяет перейти от сконструированной в уме картины, от заученного «урока» к живому опыту без всяких разочарований, или же с минимальными, если случайным образом повод для них всё-таки найдется.
Мне оставалось преодолеть порог Син-тянь (спуститься вниз по течению); порог этот тройной, а значит, и работа втройне сложнее. Первый уступ расположен почти вплотную к правому берегу глубоко в воде. Последний – в трехстах метрах ниже, но уже у левого берега. От одного до другого порога вода струится не прямым потоком, а с резкими поворотами, петляя между камней. Накануне нашего перехода старик-китаец, рассеянно водя кистью по днищу своей лодки, объясняет мне: «Большими джонками и сампанами надо управлять по-разному». Самое главное – не позволить течению выкинуть лодку на скрытые под водой валуны, туда, где поток начинает закручиваться в воронку… Голые камни не страшны: вода ударяется в них, образуя нечто вроде плотно прилегающей прокладки, которая смягчает удар, и благодаря упругости воды лодка как бы перекатывается через преграду (подобный эффект наблюдается с большими судами в узком Суэцком канале). Но в это время года все валуны находятся под водой… Большие джонки должны проходить первый порог не носом вперед, а бортом; снос течением помогает им лечь в дрейф, тогда гребцы начинают быстро-быстро работать веслами и «на всех парах» заводят лодку в поворот. Им надо, не мешкая ни секунды, успеть разогнаться, чтобы привести судно ко второму порогу в оптимальном положении…
«А сампаны?» – спрашиваю я.
Сампаны, сделанные из трех досок, на что прямо указывает их название (сам-пань – «три доски»), благодаря своей малой величине обладают лучшей маневренностью, и управлять ими гораздо проще.
Наш сампан, арендованный в дополнение к основной джонке, только что затонул – не вследствие какого-то происшествия, а по причине ветхости. Поэтому было решено, из лучших побуждений, заменить его на более надежную, казенную лодку упан (в пять досок) с экипажем из трех человек, обряженных в помпезные голубые мундиры с красной оторочкой. И теперь все прелести прохождения сложнейшего тройного порога предстояло пережить именно на этом судне.
Но затем случилось еще кое-что: кормчий нашего упана, воспользовавшись тем, что мы идем по спокойному участку реки, решил поджечь порох для фейерверков в дырявом, как шумовка, котле, но перебрал с количеством и тут же «получил по физиономии» – ему обожгло всё лицо. Теперь он корчится на дне лодки, едва в силах даже стонать, ослепленный, с почерневшей кожей, которая уже начала слезать.
А меж тем пороги уже близко, мы в том месте, где течение начинает ускоряться, и поток постепенно приобретает форму языка. Отсюда уже невозможно дать задний ход, нужно любой ценой двигаться только вперед, иначе погибнешь – разобьешь лодку и утонешь сам в теплых, мутных, грязных водах, непрерывно исторгающих из своих глубин протуберанцы… На двух матросов, сидящих на носу, рассчитывать не приходится: это люди нездешние, с верховья реки, за двести лье отсюда, они умеют лишь одно – грести, больше ничему не обучены; всё остальное – дело кормчего, они же об этом «остальном» не имеют ни малейшего представления…
Приходится мне стать кормчим, поскольку я хоть что-то знаю об этом пороге. Я знаю (и повторяю в уме как заученный урок), что Син-тянь состоит из трех этапов, что первый этап большая джонка проходит бортом вперед, а сампан – вперед носом. Но мы – ни джонка, ни сампан… мы – «пять досок». Как с этим быть? Исполнить «нечто среднее»? Сомнительное решение. Применить прием для больших лодок? Неизобретательно. Попробуем действовать как сампан. Я стою на корме и обеими руками держусь за рукоятку сао…
Сао как бы «подметает» реку (таково буквальное значение слова). Это восхитительный инструмент. Называть его «кормовым веслом» было бы неверно, ведь сао не толкает лодку вперед, а управляет ее движением. Но и значение «руль», или «прави́ло», тоже будет неточным, сао мощнее и гораздо лучше сбалансировано (при помощи камня, подвязанного к рукояти), оно длиннее и чувствительнее любого из перечисленных приспособлений.
И вот я встаю «на сао». Я знаю, я чувствую, что теперь не упущу даже мимолетного движения Реки. Не содрогнутся внезапно ее «покровы» и не вздыбится ее плоть под брюхом упана – я предугадаю каждое движение, почувствую, как оно зарождается по легкому трепету на «коже» Реки…
Решительным движением, от которого деревянный сао сразу весь завибрировал, я направляю упан в стремнину… Течение подхватывает меня, обгоняет и бросает в бурный поток, который несет прямиком на оголенные валуны… Я знаю, что нужно быстро развернуться и подставить левый борт… Перекидываю сао на правую сторону и наваливаюсь на рукоять – гул воды, резкий толчок, меня сносит вправо, лодка разворачивается левым бортом, привязанный к рукояти камень по инерции продолжает движение и, не ровен час, собьет меня за борт… рывок… это натянулся удерживающий сао канат, обозначив (и заодно напомнив мне), что у всякого усилия есть предел.
Кажется, лодка встала на верный курс. Но вроде бы надо еще учесть скорость течения, которую можно определить по проносящимся мимо берегам, и соотнести ее со скоростью движения лодки. Лодка скользит всё быстрее, и мы вот-вот доберемся до выступа скалы… Но неожиданно нас встречают водовороты, о которых старик-китаец меня не предупреждал, а как действовать в такой ситуации, меня не учили. И у сидящих на носу незадачливых гребцов тоже не спросишь. Они продолжают усердно работать веслами…
Водовороты стремительно закручиваются, я в растерянности вонзаю сао в воду наугад, мои руки еще не научились правильно с ним обращаться, движения хаотичны и сводят все усилия на нет… Я лихорадочно вспоминаю урок старика. Этот скалистый выступ впереди надо обойти во что бы то ни стало, иначе течение окажется проворнее и выбросит лодку прямо на скалы… мы подошли уже совсем близко. Матросы, похоже, всецело доверились хозяину-европейцу и гребут как ни в чем не бывало… Поверхность реки кажется ровной, но берега мелькают с пугающей скоростью. Я вспоминаю: для уверенного маневрирования нужен разгон. Кричу им: «Быстрее!» Эти два олуха подчиняются приказу и со всей силы налегают на весла так, что скрипят уключины. Вроде бы удалось выправить судно. Но нет! Поток подхватывает лодку, подкидывает ее носом вверх и швыряет прямо в сердцевину воронки; теперь скорость уже не имеет никакого значения, но эти двое – то ли безумцы, то ли простофили – продолжают грести с прежним усердием! Лодка совершает кульбит, небо и земля меняются местами. Удар в борт – вода отвесила лодке крепкую оплеуху. От этого неуклюжего вальсирования начинает кружиться голова, охватывает жгучее чувство досады: ты попытался сделать то, что тебе совершенно не по силам… Ах, эта пьяная пляска сомнений: «Надо было маневрировать, как джонкой! Какое безрассудство! Не стоило вообще идти этим маршрутом!» Мысленно я уже пошел ко дну и заранее принялся представлять состояние духа утопающего. Так вот что означает «вся жизнь проносится перед глазами», чего только не вспоминается… Но утонуть мне не суждено, я разобью голову об эту скалу, которая сейчас несется на меня со скоростью десять узлов… нос лодки взмывает вверх… еще один оборот… А может быть, всё-таки попытаться пройти? Гребцы на носу неутомимы, они не дрогнули. Доверяют мне. Или просто ничего не понимают… Только бы удалось пройти… Я уже в водовороте, среди голых камней, правым бортом прижат к скале, а выход из ущелья слева, на расстоянии десяти корпусов… Что ж, последняя надежда: лево на борт, я хватаюсь за сао.
Невероятно! Не представляю, каким чудом мне удалось вырваться… Упершись босыми ногами в борт, через который непрерывно хлестала вода, я уверенно вонзил сао в толщу воды, лодка дала резкий крен вправо, и мы пронеслись буквально в паре дюймов от скалы; потом нас так сильно подбросило на волне, что наша посудина вся завибрировала… и, наконец, ее вынесло на глубокую воду… она прошла… по какому-то неведомому фарватеру… А мои гребцы даже не обернулись, они всё продолжают работать веслами; я останавливаю их. Они вытирают пот и переводят дух; им невдомек, что мы были на волосок от гибели и чудом избежали беды. Это вполне подтвердил бы обожженный, который лежит на дне лодки и продолжает стонать, но он ничего не видел!
Я долго не мог объяснить самому себе, как это получилось. Почему, вместо того чтобы сопротивляться до конца, как меня учили, я вдруг (и, как выяснилось, кстати) резко перекинул сао на другую сторону? Из-за глупого упрямства? Нет. Мною двигал «инстинкт», не могу найти иного объяснения. В тот памятный миг «озарения», когда я явственно представил себе, как иду ко дну, я вдруг «понял», что следовать заученным правилам – верная гибель, что нужно действовать быстро и изобретательно, пусть даже рискуя жизнью. Фарватер не просматривался, но, клянусь, я почувствовал – быть может, по глубинному течению или по еле уловимой ряби на поверхности, – что существует еще один, неизвестный, путь…
Вот так, застигнутые врасплох, сошлись в лобовом столкновении две Противоположности: воображаемое (или заученное) и Реальное – «камень преткновения», подводная скала. И между ними, никем не направляемый, не подчиняющийся ничьим приказам, встает животный Инстинкт, инстинкт самосохранения – изворотливый, как струйки воды, рассудительный, как старый крестьянин, хитрый, как кот, обитающий бог знает в каких подвалах и подземельях. Его проявление оказалось своевременным, но совершенно необъяснимым.
Это был хороший урок.
Река продолжает свое течение. Обгоревший кормчий всё еще стонет, матросы вновь берутся за весла и затягивают песню. Я жив и тем доволен.