Польские послы

Герцог Анжуйский с сожалением покидал французский двор, свою партию и принцессу Конде, в которую был безумно влюблен. Его мать чувствовала теперь лишь печаль из-за перспективы расставанья. Поведение польских депутатов в Париже давало ему понять, что поляки — народ независимого и гордого нрава. Они предложили новому королю дать клятву соблюдать статьи, гарантирующие религиозные свободы, а когда тот воспротивился против такого требования, Ян Зборовский якобы жестко поставил его перед выбором: «Jurabis aut non regnabis» [Поклянешься или не будешь царствовать (лат.)]. Екатерина и герцог Анжуйский начали сожалеть о своей удаче.

Карл IX и герцог Анжуйский

Здоровье короля внушало им тревоги и надежды. Карла IX изнуряла лихорадка; его стан сгорбился — в двадцать два года он выглядел стариком. Королева-мать хотела потянуть время и задержать польского короля еще на зиму, но Карл IX, ненавидевший любимого матерью брата, заявил, что либо Генрих покинет королевство, либо он сам.

Отъезд короля Польши

В конце сентября двор выехал в Фонтенбло и оттуда двинулся к лотарингской границе. Король счел долгом сопровождать брата — несомненно, чтобы верней убедиться в его отъезде; в Витри ему пришлось слечь. Герцог Анжуйский хотел было добиться новой отсрочки. Гизы набирали людей, и пошел слух, что они удержат главу католической партии волей или неволей. Больной лишь резче настаивал на отъезде. При прощании он так аффектировал свои чувства, что в его жалобах и криках очевидцы слышали удовлетворение. Король Польши с двором и все так же в сопровождении матери направился к Нанси и к лотарингской границе.

Встреча в Бламоне

(ноябрь 1573 г.)

Екатерина назначила в Бламоне встречу Людвигу Нассаускому и герцогу Кристофу, сыну курфюрста Пфальцского. На следующий день после Варфоломеевской ночи она со своим спокойным цинизмом, как мы видели, возобновила связи с протестантскими князьями Германии и нидерландскими повстанцами. Принц Оранский и его брат подавили в себе отвращение: субсидии им были нужны. Они вернулись к проекту союза между Валуа и протестантской Германией и посулили Карлу IX надежду на императорскую корону. Они предлагали ему завоевать Нидерланды и принять над последними верховную власть. Казалось, Екатерина возвращается к политике Колиньи. Людвиг Нассауский получил триста тысяч экю на набор войск; король «обещал взяться за дела оных Нидерландов так же и даже более, чем за них пожелают взяться протестантские князья, каким бы то ни было образом, открыто или иначе». Король Польши «как от своего имени, так и как представитель короля Франции, своего брата», дал согласие. «Если Богу будет угодно, чтобы Франция и Польша вместе сделали то, что обещают, — писал Людвиг Нассауский принцу Оранскому, — мне кажется, появится возможность чудесно уладить наши дела»[50].

Разочарование Людвига Нассауского

Невозможно поверить, чтобы Екатерина решилась на войну с Филиппом II. Вероятно, ее обещания не имели иного смысла, кроме как обеспечить сыну спокойный проезд через кальвинистские государства Германии. Людвиг Нассауский, сопровождавший короля Польши до ландграфства Гессен-Кассель, не смог убедить его официально оформить результаты обмена мнениями в Бламоне. Разъяренный тем, что его обманули, он поклялся «по-немецки, что устроит им проделку, ведь, во всяком случае, деньги у него уже есть».

Партия герцога Алансонского

Триста тысяч экю от французского правительства можно было использовать в нескольких целях. Гугеноты не прекращали «перепланировку», и многие католики склонны были брать с них пример. Друзья Монморанси, умеренные, все, кто плел заговоры под стенами Ла-Рошели, осмелели благодаря отъезду герцога Анжуйского. Они подбивали герцога Алансонского потребовать должность генерального наместника, которую король Польши оставил вакантной. Они рассчитывали с его помощью вернуться внутри страны к политике терпимости, а за ее пределами — к плану адмирала. В состав этой программы входило соглашение с братьями Нассау. Как бы недоверчивая Екатерина ни старалась в Бламоне держать Людвига Нассауского и герцога Алансонского на расстоянии друг от друга, она не могла пресечь ни тайной переписки, ни участия доверенных лиц, ни даже непосредственных контактов. Людвиг писал брату: «Я видел Месье герцога Алансонского, который пожал мне руку и сказал на ухо, что будь у него сейчас власть, какую имел его брат король Польши, он бы всю ее использовал, чтобы помочь вам».

План побега

Но Карл IX заявил, что у него больше не будет генерального наместника. Тогда враги Екатерины и гугеноты воспользовались недовольством герцога Алансонского, чтобы подтолкнуть последнего к разрыву. При проезде через Шампань герцог и король Наваррский должны были скрыться, достичь Седана под охраной протестантского войска и призвать к себе сторонников. Екатерина, предупрежденная королевой Наваррской, своей дочерью, стала следить за принцами. В Суассоне капитаны гвардии каждый день посещали их покои и даже заглядывали под кровати.

Окружение герцога Алансонского

Торе и Тюренн убеждали принять смелые решения. Ла Моль, миньон герцога, из ревности, напротив, советовал не спешить. Чтобы обуздать дерзость «этих молокососов», он взывал к мудрости маршала Монморанси. Маршал тоже был против авантюр и даже против неосмотрительных требований, но ни сдерживать недовольных любого происхождения и любой религиозной принадлежности, ни управлять своим братом Торе и своим племянником Тюренном ему было не под силу.

Памфлеты

Возобновилась война памфлетов. Памфлет «De furoribus gallicis» [ «О галльских ужасах»] (1573), опубликованный по-французски под заглавием «Подлинный рассказ о свирепостях, совершённых во Франции», повествует о массовых убийствах в Париже. Автор исследует причины этого преступления. Управление регентш, особенно регентш-иностранок, всегда было для Франции причиной упадка и позора. Забвение старинного устройства привело к смутам и бедствиям, от которых страдает королевство.

«Франко-Галлия» Отмана

Это старинное состояние «республики» в том же году описал Отман во «Франко-Галлии» — книге программной и книге полемической, [аристотелевской] «Политике» и памфлете. Появление этого труда стало следствием внешних обстоятельств: ужас перед настоящим подтолкнул Отмана бежать в изучение прошлого. При чтении старинных историков пред ним предстало государство, наделенное свободными учреждениями, где собрания были всемогущими, где короли действовали только как полномочные представители нации. Название «франки», откуда происходит название «французы», значит «свободные». Некогда монархия, фактически наследственная, в правовом смысле таковой не была: верховная власть зиждилась на трех сословиях, компетенция которых распространялась на всю совокупность дел и доходила даже до права низложения королей. Законными налогами были лишь те, на какие соглашались Генеральные штаты; законной властью — лишь та, на какую согласились те же Штаты. «…Наши предки, истинные французы и хранители своей свободы, враги всякого владычества и тирании в турецком духе, старавшиеся твердо держаться превосходной заповеди: высший закон состоит в спасении народа, передавали и вручали все руководство политикой королевства в руки собрания Штатов». Но теперь положение сильно изменилось. Тайный совет, вместо того чтобы, как раньше, заниматься «частными делами короля», управляет государством. Более того, парламенты создали «государство, незнакомое нашим предкам, которое нельзя было бы назвать лучше, чем королевством сутяжничества». «Еще триста лет назад или около того» судейские «так хорошо научились играть свои роли», что не только попрали ногами и уничтожили всю власть собрания Штатов в том смысле, в каком она декларировалась выше, «но и вынудили всех принцев королевства и даже самого Его Величество короля подпасть под их власть и смириться перед их величием».

Против регентств

Если где-то пристрастность, которая вдохновляет весь главный тезис и на которую он опирается, проявляется более всего, так это там, где Отман говорит о регентствах. Мало того что он отвергает назначение какого бы то ни было регентства, если на него не согласно собрание трех сословий, но он даже этой верховной власти отказывает в праве доверять регентство женщине. Обычай, не допускающий женщин на трон, не допускает их и к власти. И история тут как тут, чтобы оправдать этот обычай. Всякий раз, когда им пренебрегали, королевство страдало. Брунгильда, Фредегунда запятнали себя всеми преступлениями. Изабелла Баварская продала Францию иностранцам. Бланка Кастильская вызвала восстание и вынудила знать обратиться за помощью к англичанам. Екатерина Медичи не названа, но именно ради нее памфлетист устраивает суд над королевами-матерями. Чувствуется, что это ее преступление, преступные честолюбие и страх, побудили ученого автора составить эту обвинительную речь против женского правления.

«Будильник французов»

Появились и другие памфлеты. «Будильник французов» настраивал против Карла IX, «этого тирана, не охраняющего ни веры, ни закона», протестантов, католиков и даже герцога де Гиза, потомка Карла Великого. «Гугеноты, — внушал он герцогу, — не желали бы ничего лучшего, чем вернуть вас на трон королей — ваших предков, узурпированный Гуго Капетом, если бы прониклись уверенностью… что вы предоставите им не только свободу совести, но и полную свободу исповедания их религии, оставленной целой и невредимой, во всей Франции».

Протестанты Запада

Эти тексты будоражили королевство. Протестанты Юга, которым король позволил устроить общее собрание, 16 декабря 1573 г. в Мийо восстановили свое единство, полноценный союз и взаимное братство. Лану подбил вновь взяться за оружие протестантов Запада: сообщничество герцога Алансонского избавило его от угрызений совести[51]. Ему трудно было убеждать гугенотов договариваться с недовольными, среди которых были и участники убийств в Варфоломеевскую ночь. Проявляя непримиримость молодости, Дю-плесси-Морне предпочел бы параллельные, а не общие действия.

Они присоединяются

к Южной лиге

Поскольку уставшей Ла-Рошели претили новые столкновения, сторонники войны очень кстати раскрыли заговор с целью сдачи города королю, вполне вероятно, что воображаемый. Но от страха, оправданного или нет, разгорелись страсти, и Гильома Ги — сына бывшего мэра, эшевена Клода Юэ — богатейшего купца города и главу партии сторонников мира, Жака дю Лиона, сеньора де Гранфьефа, и пять иностранных капитанов казнили как предателей. После этого ларошельцы пригласили Лану. Он публично покаялся за то, что покинул город во время последней осады, и попросил прощения у Бога и у людей. Он посоветовал соединиться с протестантами Юга. Пожалованный мир, по его словам, будет продолжаться лишь пока будет угодно королю. А с другой стороны, разве не дозволено нарушать клятвы, «принятые в ущерб славе самого Бога»[52]. Собрание приняло решение присоединиться к Южной лиге. В январе 1574 г. дворянство Запада выбрало Лану воинским командующим «под властью более высокопоставленного вождя, чем в течение всего прошлого времени»: это был откровенный намек на герцога Алансонского.

Заговор в «жирный вторник»

Герцог Алансонский решил бежать в Седан и ждать там рейтаров и ландскнехтов, которых Людовик Нассауский уже набрал на королевские деньги. Его побег был назначен на 10 марта. Чтобы отвлечь внимание, за пятнадцать дней до этого Лану должен был взяться за оружие. В ночь на «жирный вторник» реформаты, воспользовавшись карнавальной неразберихой, неожиданно захватили Фонтене-ле-Конт, Люзиньян, Тонне-Шарант, Таль-мон, Мель, Бруаж, Рошфор. Эти внезапные налеты отодвинули границу Ла-Рошели и поставили ее под охрану крепостей Ониса и Сентонжа.

Признания герцога Алансонского

Этот первый успех подорвала поспешность Жана де Шомона, сьёра де Гитри, который должен был подойти к Сен-Жермену, чтобы содействовать побегу герцога Алансонского, а появился перед Мантом за десять дней до назначенной даты. Заговорщики оказались не готовы. Герцог Алансонский потерял голову: по совету Ла Моля он рассказал всё матери и попросил прощения. Двор поднял тревогу. «Барабаны швейцарцев, телохранителей, французских гвардейских рот били поход». Канцлер Бираг, кардиналы Лотарингский, Бурбон и Гиз помчались к Парижу, «взобравшись на итальянских скакунов или высоких испанских коней, вцепившись обеими руками в ленчики и боясь собственных коней не менее, чем врагов». Королева-мать забрала герцога Алансонского и короля Наваррского в свою карету. Король выехал на следующий день под охраной швейцарцев и остановился в предместье Сент-Оноре, в доме Альбера де Гонди.

Амнистия

Казалось, он склонен всех успокоить. Торе, душа заговора, человек, которого герцог Алансонский в своих показаниях обвинял больше всего, уже бежал. Другим был открыт путь к прощению. Карл IX хотел видеть Гитри, который удалился в Нормандию, и спрашивал, по каким причинам тот взялся за оружие. Вести из Нормандии делали его сговорчивей. Единственный видный капитан, спасшийся в Варфоломеевскую ночь, Монтгомери, как раз тогда, в марте 1574 г., высадился на Котантене и захватил Сен-Ло. Карл IX, когда-то предложивший ему свободно пользоваться своими доходами и владениями, если тот пожелает жить не во Франции, направил Матиньону, своему наместнику в Нижней Нормандии, приказ доставить его живым или мертвым.

Новый заговор

8 марта король поселился в Венсеннском лесу, чтобы дышать более чистым воздухом, чем парижский. За ним последовали герцог Алансонский и король Наваррский. Они чувствовали, что им не доверяют, и снова подумывали сбежать. Ла Моль, который в Сен-Жермене остановил своего хозяина, теперь как нельзя более рьяно призывал к действиям. Этот фигляр, любимец дам и почитатель Богоматери, святоша и фат, оставил свои развлечения ради заговоров. Он взялся собрать людей и деньги. Руководящий совет вместе с ним составили Аннибал де Коконнас, пьемонтский дворянин, безжалостный убийца 24 августа и тоже знаток любовных похождений, бывший посол в Константинополе Граншан и опасный мастер интриг, в то время еще начинающий, Жак де Ла-Нокль-Ла Фен. Тюренн, который участвовал в заговоре, но не доверял заговорщикам, присутствовал на тайных сборищах лишь изредка. В этом сообществе авантюристов порой мелькали странные личности: Грантри, бывший агент Карла IX при граубюнденцах, привез из страны Парацельса секрет философского камня и искусство превращать в золото самые презренные металлы. Под стать этому алхимику был астролог Козимо Руджиери, «черный человек, лицо которого некрасиво, который играет на инструментах… всегда одетый в черное, человек сильный». Прорицатель, чернокнижник, изготовитель приворотных зелий и колдун — его облик, его повадки, его связь с низшими силами внушали ужас даже сообщникам. Он позволил втянуть себя в это дело Ла Молю, которого любил самой нежной любовью, ради которого составлял зелья и наводил порчу с помощью восковых изображений.

Арест заговорщиков

Речь по-прежнему шла о том, чтобы уехать в Седан и соединиться там с графом Людвигом. Заговорщики закупили оружие и коней. Но королева оказалась предупреждена. Маршал Монморанси, осуждавший всю затею и боявшийся, что, если он ее не выдаст, его обвинят в соучастии, принес Екатерине письмо одного из заговорщиков, капитана Сен-Мартена, где говорилось о конях и поездке. Парижский горожанин Ив де Бринон, завербованный Граншаном, донес о заговоре, сообщниках, назначенной дате. Король, которого измена после столь недавнего прощения вывела из себя, посадил герцога Алансонского и короля Наварры под сильную охрану. Ла Моля арестовали 10 апреля в самом замке, Коконнаса — в монастыре, куда его спрятала одна знатная дама. В тюрьмах Дворца [Правосудия] к ним присоединились Грантри, Сен-Мартен, Руджиери; за ними последовали Ла Фен, Граншан, Тюренн. Конде, узнав об аресте принцев, тайно покинул Амьен, где находилась его губернаторская резиденция, и укрылся в Германии. Нидерландских реформатов постигла еще одна, худшая неудача: 14 апреля 1574 г. герцог Кристоф и Людвиг Нассауский были разбиты при Моке преемником герцога Альбы, командором Рекесенсом, и погибли в этом бою.

Ла Моль и Коконнас

Карл IX не посмел устроить судебный процесс над братом и зятем, он ограничился тем, что прислал комиссаров их допросить. Король Наваррский в оправдание своих планов бегства сослался на немилость, в какую попал у королевы-матери. Герцог Алансонский, испугавшись, смиренно изложил подробности заговора и в этом длинном рассказе выдал сообщников. Ла Моль выказал большую преданность своему «доброму господину» и заговорил только под пыткой. Коконнас обвинил всех. Интерес к этим героям альковов проявляли знатнейшие дамы и даже одна принцесса. Карл IX был беспощаден: 30 апреля обоих доставили на Гревскую площадь. Ла Моль, до смерти сохранивший верность обоим предметам, которые обожал в жизни, в последней молитве пробормотал: «Да помилуют мою душу Бог и Блаженная Дева. Препоручите меня милостям королевы Наваррской и дам».

Козимо Руджиери

Безвестных соучастников, таких как Турте, Сен-Мартен, не церемонясь вешали. Руджиери защищал ужас, который он внушал; его приговорили к отправке на галеры, но его заключение не оказалось ни суровым, ни долгим. В Марселе губернатор разрешил ему преподавать астрологию. Он вскоре вернулся в милость и умер очень старым, аббатом монастыря Сен-Маэ в Бретани и отъявленным безбожником, по-прежнему внушая страх и восхищение.

Арест маршалов Коссе и Монморанси

Имя маршала Монморанси прозвучало на судебном процессе не раз. Ла Моль и Коконнас изобличили его дурные намерения; его брат Торе, душа заговора в «жирный вторник», приезжал к парижским воротам ждать герцога Алансонского и короля Наваррского; его племянник Тюренн был не менее активным соучастником; наконец, он сам раскрыл заговор лишь в последний момент. Совокупность этих фактов навлекла на него очень серьезные подозрения; 4 мая Карл IX велел его арестовать и посадить в Бастилию. Та же судьба постигла маршала Коссе, который имел очень тесные семейные связи с родом Монморанси и принадлежал к партии «политиков». Париж, все так же преданный Лотарингскому дому и традициям Варфоломеевской ночи, каждый вечер высылал по четыре роты милиции, чтобы убедиться, что ночью Монморанси хорошо охраняют.

Отставка Данвиля

Схватить его брата Данвиля, губернатора Лангедока, внушавшего такое недоверие, было трудней. Он командовал армией и управлял большой провинцией; для защиты от внезапного налета у него была албанская гвардия, а для выявления козней — очень тонкое чутье. Его поступки были настолько обдуманными, что он не давал повода ни для каких обвинений. Уполномоченный вести переговоры с протестантами Юга, в оправдание неудачи он мог сослаться на их неуступчивость. Как ему было заключать соглашение между двором, согласным предоставить лишь свободу совести, и реформатами, требовавшими свободы вероисповедания? Но Карл IX оставался подозрительным и недоверчивым: он хотел иметь в Лангедоке такого губернатора, на которого мог бы положиться, чтобы основательно приступить к борьбе с Лану и протестантами Запада. В тот же день, когда были арестованы Коссе и Монморанси, 4 мая, он дал Данвилю отставку и назначил на его место «принца-дофина», сына герцога Монпансье.

Союз Данвиля с протестантами

Данвиль, чтобы выиграть время, написал королю, заявив о своей невиновности и даже выразив согласие покинуть губернаторство, если ему дадут возможность оправдаться. Тем временем он усиливал укрепления Монпелье. Мало того: уже несколько месяцев не тревожа протестантов, теперь, 29 или 30 мая, они рискнул заключить с их депутатами перемирие на семь месяцев. Через два месяца союз между умеренными католиками и протестантами Лангедока стал свершившимся фактом. Неожиданным результатом резни в Варфоломеевскую ночь оказались раскол католической партии и объединение под одними знаменами солдат, принадлежащих к обеим религиям, к великому негодованию ревностных верующих.

Пленение Монтгомери

Большей удачи двор добился на Севере. Маршал Матиньон запер Монтгомери в Сен-Ло. Монтгомери прорвал эту блокаду и укрылся в Домфроне, плохом месте, которое защищал плохой замок; там на него немедленно напали. С сорока пятью дворянами и восьмьюдесятью аркебузирами он пять часов упорно сопротивлялся двумстам дворянам и тысяче аркебузиров. Когда он был вынужден капитулировать, ему обещали только, что его передадут целым и невредимым в руки короля. Лучше бы его расстреляли на том валу, где он «в одном камзоле сделал всё, что может сделать человек, искавший смерти» (26 мая).

Смерть Карла IX

Когда об этом стало известно двору, Карл IX был при смерти: лихорадка больше не отпускала его. Он умирал не «отравленный порошком из рога морского зайца», он, как и Франциск II, умирал жертвой стечения фатальных обстоятельств, в какие его поставила кровь Валуа и Медичи и какие он усугубил сам, злоупотребляя охотой и самыми свирепыми занятиями. Он умирал еще и от собственного преступления: днем и ночью его мучили кошмары, ему являлись «тела убитых», которые он видел «с безобразными лицами и залитые кровью». Он не обладал тем чудесным умением не сознавать и забывать, каким обладала его мать. Менее виноватый, он сильней мучился. Великой преступницей на самом деле была она. Это она внушила сыну привычку столь покорно повиноваться, она так подчинила его своим приказам, что Варфоломеевская ночь стала лишь ужасающей демонстрацией этой власти. Даже в смертном ужасе он все еще чтил повелевающую руку. Последним, что он сказал, были слова: «А моя мать?» Она сама в письме герцогине Феррарской отметила преклонение, какое испытывал перед нею сын, «никого так не признавая после Бога, как меня». Вынося суждение о Карле IX, надо учитывать эту доходящую до одержимости сыновнюю почтительность. Он всю жизнь был лишь «слугой» матери, как еще в девятнадцать лет подписывал письма, которые ей писал. Он дал свое имя царствованию, которое не было его царствованием, а робкие притязания на личную власть лишь обесчестили его.

Этот «добродушный» король[53], больше запятнанный кровью, чем жесточайший из тиранов, скончался 30 мая 1574 г. после полудня. Он оставил лишь одну дочь; корона отошла Генриху Анжуйскому, королю Польши. До возвращения сына делами продолжала руководить Екатерина.