Отношение научного мира к гипотезе Ю. Шпанута было неоднозначным. Некоторые исследователи увидели в ней лучшую и наиболее солидную теорию об Атлантиде, наконец вырванной из мифологических грез, чтобы стать исторической реальностью, осязаемой и подкрепленной обоснованными научными доказательствами. В противовес им другие историки и археологи беспощадно осудили «бредовые интеллектуальные конструкции» немецкого пастора. Кто-то увидел в его индоевропейской Атлантиде проект нацистского происхождения и теорию пангерманизма, которая сделала из этого потерянного континента колыбель не только ариев, но и подлинно первой «благородной культуры» человечества. «Бывают книги, — пишет П. Видаль-Наке, — имеющие все внешние признаки научных: взвешенный тон, сноски, новейшие библиографические ссылки, — и которые, однако, остаются чисто идеологическими конструкциями, а то и простой ложью, монтажом, который может произвести впечатление, но не убедить»[328]. Именно к такого рода сочинениям относит французский исследователь и книги Шпанута, называя его «нацистским пастором»[329]. Более сдержанной и объективной на фоне этого высказывания представляется оценка известного британского археолога Т. Б. Л. Вебстера: «Бесплодная теория, определенно, но более близкая к реальности, чем чудесные легенды, которые размножились вокруг Атлантиды»[330].
Безусловно, ряд положений теории Ю. Шпанута представляется как минимум спорным (например, вопрос об этнической принадлежности народов моря, который до сих пор остается дискуссионным), однако мы рассмотрим ее с другой точки зрения и проследим, насколько выводы исследователя, стремившегося во всем следовать Платону, соответствуют тому, что описывает последний.
Начнем с того, что уже в самой основе гипотеза Шпанута, по видимости, противоречит концепции платоновского рассказа. Вспомним еще раз, что поведать Солону об Атлантиде саис-ских жрецов побудило желание афинского законодателя побеседовать об эпохах наиболее отдаленных, о тех событиях, которые отражены в греческих мифах и происходили еще до Девкалионова потопа. И египтяне рассказывают ему о войне, участниками которой были цари Кекроп и его ближайшие преемники — предшественники Тесея. По версии Шпанута, столкновение с атлантами произошло во времена даже по греческим меркам не столь давние, которые он связывает с переселением дорийцев и правлением Кодра в Афинах[331]. К тому же представляется сомнительным, что весть об успешной обороне афинского акрополя достигла пределов Египта и произвела там такое сильное впечатление, что о ней была сделана соответствующая запись в храмовых документах. И хотя Шпанут превращает рассказ о смерти Кодра в эпическую батальную сцену, даже такая интерпретация мифа ни в малейшей степени не напоминает платоновский рассказ о великой победе.
У Платона победителями в войне выступают исключительно «афиняне». Египтяне же, напротив, были порабощены и только после поражения атлантов обрели свободу, что совершенно не соответствует тому, о чем сообщают хроники Рамсеса III.
Атлантида, как мы помним, погружается под воду спустя некоторое время после окончания войны. Шпанут представляет перед нами противоположную последовательность событий: катаклизм, приведший к гибели Басилею, вынуждает «атлантов» оставить свою родину и двинуться на юг в поисках новых мест для проживания.
Атланты Платона гибнут вместе со своим островом, не оставив по себе даже воспоминаний. Но «нордических атлантов» Шпанута ждала совершенно другая судьба: потерпев поражение от египтян, они осели в самых разных частях средиземноморского мира, основав там государства, достигшие в скором времени процветания и могущества. Странно только, что ни в одном из них не сохранилось никакого предания о Басилее. Лишь пленники, которые были захвачены войсками Рамсеса, смогли во всех подробностях рассказать египетским писцам о своей утраченной родине. Утраченной многие десятилетия назад…
Наконец, предложенная Шпанутом датировка произошедших событий хотя и дает объяснение платоновским тысячелетиям, однако имеет существенный изъян, не позволяющий принять ее на вооружение. Дело в том, что всякая попытка приписать египтянам использование лунного календаря несостоятельна ввиду того, что для них как для земледельческого народа первостепенное значение имели не фазы Луны, а разливы Нила. Именно поэтому египтяне вели счет по солнечным, а не по лунным годам; египетский год делился на 3 сезона по 4 месяца каждый: время половодья (с середины июля до середины ноября), время всходов (с середины ноября до середины марта), время засухи (с середины марта до середины июля); каждый месяц имел 30 дней; в конце последнего месяца добавлялись 5 дней, не вошедших в календарь (эти дни египтяне называли «находящимися над годом»).