Перейдем к характеристике «военного коммунизма» в сфере информационно-пропагандистской. Именно она представляла тот широкий общественный контекст, который и предполагал ускорение движения по пути утопизма. Недаром советская власть уже в начале 1918 г. заменила старый календарь на новый: первый день после 31 января был объявлен 14 февраля. И дело не сводилось к введению распространенного в Европе григорианского календаря (вместо юлианского). Провозглашался разрыв с эпохой царизма.
Осуществлялась массированная пропаганда новых революционных морально-этических ценностей, коренным образом изменялось народное образование. В целях формирования нового мироощущения активно использовались средства массовой информации, различные формы искусства. Модными стали идеи коммунистического быта и общественного воспитания детей. Утопическая идея упразднения семьи как имущественно-правового и воспитательного института была господствующей среди партийных теоретиков[211]. Заместитель наркома просвещения, известный историк М. Н. Покровский указывал на поражавшую большевиков динамику общественных изменений: «Темп, быстрота процесса страшно ускорились. Нас пьянила в известной степени эта быстрота». Ленинцы впадали в эйфорию. Об этом Покровский говорил так: «Дело пошло таким темпом, что нам казалось, что мы от коммунизма, — коммунизма, созданного собственными средствами, не дожидаясь победы пролетарской революции на Западе, — что мы от этого коммунизма очень близко»[212].
Большевики обрушились на религию, преследуя цель заменить ее марксизмом-ленинизмом. Уже в самом начале 1918 г. публикация декретов об отделении церкви от государства и школы от церкви стала сигналом к развертыванию кампании репрессий в отношении священнослужителей; многие были арестованы и расстреляны. В школах вместо икон обязательно развешивали портреты Маркса, Ленина. Массовое производство изображений новых вождей было налажено для того, чтобы вытеснить из домашнего обихода лики святых. В годы «военного коммунизма» самой эффективной формой идеологического воздействия считались массовые митинги. На них блистали красноречием наркомы: просвещения — А. В. Луначарский и социального призрения — А. М. Коллонтай, по военным делам — Л. Д. Троцкий. Поражал аудиторию красноречием заместитель наркома по морским делам (сокращенно: замкомпоморде) Ф. Ф. Раскольников и другие большевистские «звезды». «Это уже не митинги, а священнодействие какое-то», — так отзывался очевидец о массовом собрании, на котором выступал Луначарский. Нередко митинги сопровождались шествиями со штандартами и знаменами, что напоминало ритуальную практику ношения святых хоругвей во время православного крестного хода. Всюду слагались и распевались мадригалы в честь победы над врагом всеобщего счастья. Так творилась новая мифология.
Особое значение большевики придавали организации всяческих массовых революционных празднеств, рассматривавшихся как приоритетное направление политической деятельности партийного государства. В смысле упрочения своего авторитета коммунисты поступали очень разумно. Судя по воспоминаниям очевидцев, проживавшие на «белой» территории молодые россияне не очень-то ценили изобилие местных базаров, зато с жадностью слушали рассказы о советских праздниках, митингах, парадах и «страстно желали увидеть этот рай земной»[213]. Восторг у них, например, вызывали сообщения о публичном сожжении чучел Колчака. Расскажем во всех подробностях о содержании карнавальной сферы советской действительности.
Для организации массовых зрелищ, устраивавшихся большевиками в первые послеоктябрьские годы, использовались открытые городские пространства в качестве сцен, а общественные здания — в качестве театрального реквизита. Постановки под открытым небом с участием десятков актеров знакомили зрителей с историей многих революций, закономерно закончившихся в России в 1917 г. торжеством большевизма. На фоне превращенных в символические декорации фасадов домов артистами изображалось триумфальное шествие нового режима[214].
Первый массовый праздник, устроенный правящей партией большевиков, выпал на 1 мая 1918 г. Наркомом по делам просвещения А. В. Луначарским, отвечавшим за устройство революционных торжеств, были привлечены сторонники новой власти из числа авангардистских деятелей искусства. Площади Петрограда и Москвы украсились плакатами и панно, проводились многотысячные митинги, ночью устраивались фейерверки[215]. Для декорирования городов по случаю праздников красного календаря выделялись очень крупные денежные суммы, привлекались армии статистов для массовых зрелищ.
К первой годовщине Октябрьской революции, отмечавшейся 7 ноября 1918 г., торжества приобрели более выразительные и монументальные формы. Праздничный проект включал открытие ряда памятников героям революций разных эпох и произнесение по этому поводу речей. Выделялась речь самого В. И. Ленина, с которой он выступил на открытии мемориальной доски в честь павших борцов за народную свободу. Примечательно, что впервые в центре праздничного ритуала появилась фигура главы РКП(б). К нему стекались массы людей, он находился в центре демонстрации. Режиссеры праздника сосредоточились на личности вождя. Его мистические свойства представали в особом ореоле в контексте недавнего покушения Фанни Каплан, когда он «чудесным образом» спасся. Так начиналось формирование культа личности. Поскольку «красными» руководили перспективно мыслившие политики-интриганы, а «белыми» — прямолинейные генералы, то и использовали первые возможности пропагандистского аппарата гораздо эффективнее и полнее.
Кроме столиц, массовые мероприятия проводились в Воронеже, Челябинске и других городах[216]. Агитационные поезда и пароходы, передвижные типографии и кинопередвижки — все это использовали ленинцы в целях идеологизации населения. Все представительские атрибуты династического правления упразднялись. Сложилась символика нового режима: серп и молот как государственные символы, гимн «Интернационал», красная звезда как эмблема новой армии, красное знамя как государственный флаг. Красный цвет имел религиозное значение глубины, а красная звезда была связана с представлениями православия о спасении.
Вместе с тем в первые послереволюционные годы большевистские праздники оставались атрибутом городской культуры. Нередко крестьяне их путали с шествиями сектантов[217]. При этом партийные идеологи религиозную семантику символов и обрядов сознательно старались применить в своих целях. Фактически советские праздники становились квазирелигиозными процессиями, устройству которых коммунисты учились у христианской церкви[218]. Предполагалось, что в перспективе простые люди будут приучаться к советской символьной системе, шаг за шагом отчуждаясь от религии и традиции.
Пропагандистские установки большевиков отличались крайней ригористичностью. Они вовсю раскрутили маховик «антибуржуйской» пропаганды, паразитируя на уравнительных настроениях значительной маргинальной части общества. Бывшие буржуа превратились в презренных париев, их лишали всех прав, заставляли заниматься грязной и неквалифицированной работой, заключали в концлагеря, экспроприировали имущество, «уплотняли» их квартиры. Во вновь созданных народных судах трудящихся и «эксплуататоров» за одно и то же преступление осуждали на разные сроки. Общественный строй оказался проникнутым духом беспощадной классовой исключительности. Работникам физического труда оставалось радоваться удачному происхождению и собирать справки для подтверждения «благородства» своих родословий.
При распределении продуктов образованные граждане причислялись к самой низшей группе населения. Когда наблюдались перебои со снабжением, они в первую очередь лишались пайка. Уже отмечалось, что повсеместно проводились обыски «буржуазных» квартир, в ходе которых экспроприировались мебель, домашняя утварь, одежда, белье, постельные принадлежности. Гонения на бывшую элиту воспринимались многими пролетариями как торжество справедливости. По словам советского деятеля и экономиста Л. Н. Крицмана, у них возникали «чувство действительного освобождения, ощущение действительного переворота, мощный революционный энтузиазм»[219]. Всеми способами обостряя классовые инстинкты у народа, элита отвлекала его от реальных проблем — роста бюрократизма, отрыва партийной диктатуры от общества.
Между тем идеологические кампании были нацелены на решение перспективных задач формирования нового человека, достойного коммунизма. Сначала предполагалась путем репрессий подавить «мелкобуржуазное» в гражданах (в том числе отсечь оппозиционную часть населения), затем — путем воспитания развивать коллективистское начало в людях. Было понятно, что этика большевиков заключалась в разрушении «старой» морали и прежней системы общественных отношений. Что касается позитивной части этической программы ленинцев, то деятели новой элиты немало потрудились на поприще ее выработки. Так, В. И. Ленин доказывал, что критерием нравственности служит ее подчиненность интересам партии и классовой борьбы[220].
Много внимания «коммунистической морали» уделял главный редактор «Правды» и член исполкома Коминтерна Н. И. Бухарин. Этот ведущий партийный идеолог проявил себя совершенным циником. Пролетариату, по его мнению, никакая нравственность не нужна; ему требуется набор четко сформулированных «технических правил» поведения. Он нуждается не в понимании своего долга «или еще какой-нибудь чепухи», а в осознании трезвого расчета. Он жестко осуждал «буржуазных слюнтяев», рефлексировавших над вопросом «Можно или нельзя убить человека, застрелить околоточного надзирателя?»; благословлял «революционное» убийство, поскольку «мы смотрим на наши моральные отношения… как на инструменты… борьбы с вредными элементами человечества». Нравственный утилитаризм Николая Ивановича проявился и в его оценке фактора принуждения. Вот его относившийся к 1920 г. тезис: «Пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрела и кончая трудовой повинностью… является методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи»[221]. Николай Иванович отличался последовательностью в своих рассуждениях; дошло до того, что он высказывался за курение учащихся в гимназиях при буржуазном строе (ибо оно подрывает его дисциплину)[222]. Подобные революционные идеологи сами себе копали могилы: Николай Иванович будет расстрелян, как и большинство «ленинских гвардейцев», в ходе сталинского «большого террора» в 1950-е гг.
У Н. Бухарина нашлось немало сторонников в рядах правящей партии. Заведующий агитационно-пропагандистским отделом ЦК РКП(б) Е. А. Преображенский настаивал на идее абсолютного нравственного релятивизма и классовой целесообразности: например, для него стачки (крайне необходимые при капитализме) ни в каком виде недопустимы при диктатуре пролетариата[223]. Им проповедовались безграничная преданность коллективным интересам класса, готовность безоглядно идти во имя достижения его целей на самоотречение.
Обратим внимание на то, что приведенные высказывания принадлежат руководителям мощного пропагандистского аппарата. Они успешно использовали его в целях внедрения в массовое сознание своих идеологических постулатов. Согласимся с видным исследователем Е. М. Балашовым, обнаруживавшим в апологетике коллективной мощи «подобие церковного духа соборности, правда, с той существенной разницей, что на место смирения пришла агрессивность, а на место Бога — идеальное (и потому абстрактное) человечество»[224]. Бухарин, Преображенский и им подобные партийные проповедники — это большевистская иерократия.
Возникший при военном коммунизме пропагандистский аппарат будет разрастаться в течение последовавших десятилетий. Большинству населения будут привиты лояльность и конформизм в отношении власти и доктрины. Однако стоит говорить о пропагандистском, идеологическом насилии со стороны правящей партии над народом, поскольку он лишался свободы информационного выбора. Ситуация была тупиковой: люди устроены так, что думать и поступать они желают по-своему. Граждане приспособились к коммунистической пропаганде. Но когда она ослабнет, они повернутся к ней спиной и вернутся к естественному (свободному) состоянию. Это произойдет много позднее.