Советская жилищная политика, основы которой оформились при военном коммунизме, рассматривалась властью как мощное и эффективное средство управления людьми. Она была выражением курса на тотальное огосударствление и применялась в качестве средства дисциплинарного воздействия на «нетрудящихся» и нарушителей порядка. Жильем власть поощряла и наказывала граждан.
Военный коммунизм был комплексной политикой, смысл которой состоял в развертывании наступления на любые виды частной собственности. Под ударом оказалась в том числе жилищная сфера. Большевики объявили о национализации квартир и комнат в городах в декрете, опубликованном в виде проекта 25 ноября 1917 г. и окончательно утвержденном 20 августа 1918 г.; в селах допускалась реквизиция домов по решениям сельских сходов. Отменялись все сделки по продаже, покупке, залогу недвижимости и земли в городах. Власть приступила к реквизициям «богатых» квартир; к ним относились те, в которых количество комнат превышало число членов семьи (двое детей приравнивались к одному жильцу). Лишние комнаты следовало немедленно освобождать для заселения в них семей красноармейцев и рабочих. Мебель при этом следовало оставлять на месте[189]. В 1919 г. определяется жилищная человеко-норма — 8–9 кв. м, в результате чего в одну крупногабаритную «буржуазную» комнату стали вселять нескольких граждан. Так возникли юридические основания для постоянного преумножения численности коммунальных квартир «покомнатно-посемейного заселения».
Переезды пролетариата в барские квартиры поощрялись материально. Рабочие получали субсидии на перевозку вещей, они освобождались от платы за проживание. Между тем в городские центры охотно переселялась в основном молодежь, стремившаяся жить отдельно от родителей и создававшая на новых местах обитания бытовые коммуны. Большинство трудящихся, памятуя о транспортных проблемах («барские» квартиры находились в центре городов, а заводы на окраине), предпочитало оставаться в своих прежних домах. Кроме того, традиционному образу жизни соответствовали индивидуальные домики на окраинах крупных поселений с клочком земли и собственным огородом. Массовое распространение коммуналок будет относиться к 1920-м гг., когда в города направится масса выходцев из деревни и они будут рады любому жилью.
Наряду с «уплотнением», широко распространилась практика простого изъятия «богатых» квартир с выселением бывших владельцев. Для выполнения директив, относившихся к жилью, при местных органах власти, а также и при партийных комитетах, создавались специальные комиссии, отделы или секции. Они проводили учет помещений и их распределение. Получив ходатайство от интересанта (чиновника, активиста), организации выдавали разрешения такого типа: «Дано сие… в том, что ему разрешено исполнительным комитетом реквизировать квартиру для канцелярии там, где ему понравится, что подписью и приложением печати удостоверяется». Впрочем, чаще все-таки выдавались мандаты на конфискацию жилья по определенному адресу. После того как заинтересованное лицо получало на руки документ, на имя «буржуя» — хозяина квартиры — приходило извещение, имевшее следующую форму: «Уездный исполнительный комитет предлагает Вам очистить помещение в двухдневный срок». Если имярек не подчинялся, то его незамедлительно выселяла милиция[190].
Не приходилось говорить даже о намеках на законность. В частности, на Первом губернском съезде Костромской организации РКП(б), проходившем 12–14 сентября 1918 г., была принята резолюция, провозглашавшая: «В городах следует последовательно проводить красный экономический террор, национализируя дома, торговлю, движимость, последние средства собственнического господства»[191].
Следуя своей классовой политике, новая власть ликвидировала социально-профессиональную группу домовладельцев. Взяв на себя ответственность за поддержание в порядке муниципального жилого фонда, власть столкнулась с неразрешимыми задачами. Ее работники были не в состоянии чинить канализацию, поддерживать чистоту, эвакуировать мусор в тысячах зданий. Поэтому еще в декабре 1917 г. декретом Совнаркома вопросы хозяйственного обслуживания и «поддержания в нормальном эксплуатационном состоянии домовладений» передавались в ведение домовых комитетов, существовавших в России с 1914 г. Однако их социальный состав властям не понравился. В результате его «чистки» и удаления «чуждых» элементов возникли домовые комитеты бедноты (домкомбеды). Они избирались на общих собраниях граждан, проходивших под контролем со стороны партийных и советских структур[192].
В некоторых случаях выборным органам удавалось опираться на самодеятельность жильцов в целях сохранения домов от грязи, холода, хулиганов и грабителей. Однако в центральных районах, где вместе со старожилами селилась съехавшаяся со всех городских концов разношерстная публика, это удавалось редко. Домкомбеды чаще покрывали виновных в порче имущества, чем призывали к порядку или наказывали. Квартирами пользовались бесплатно, доставались они даром, чувство ответственности за их состояние у горожан не выработалось. Незаинтересованность, обезличивание, безответственность принесли много вреда. «Стоит дом на лучшей площади, — свидетельствовал государственный деятель В. И. Невский, — в начале осени с крыши содрали три листа железа, пошел дождь — погиб третий этаж, люди из него выселились; пошел снег — погиб потолок второго этажа, теперь дом, хороший каменный дом, необитаем. А сколько таких домов!»[193] Многие деревянные дома не отапливались и были буквально «съедены» жуками-вредителями. Часть зданий разобрали и пустили на дрова.
По данным одной санитарной ревизии, в Петрограде к 1922 г. было зарегистрировано 600 зданий, «по своему состоянию угрожающих общественной безопасности»[194]. В коридорах обнаруживались кучи мусора, полы в комнатах выламывались на топливо. Водопровод, канализация не действовали. Вместо уборных использовались пустовавшие комнаты. Нижние этажи представляли «вредную клоаку», нечистоты выливались в окна, мусорные ямы были переполнены[195]. Похожая ситуация складывалась в других городах; так, в начале 1920-х гг. в Моссовете скопилось значительное число заявлений граждан с просьбой разрешить вернуться в старые места проживания (в подвалы и на чердаки) по причине негодности новых жилищ[196].
Новая жилищная политика, выразившаяся в ликвидации права частной собственности на недвижимость и упразднении слоя домовладельцев, вызвала нарушение системы попечения о жилищах. У жильцов отсутствовала мотивация к вложению личных труда и денег в поддержание своих домов в бездефектном состоянии. Система выселений, уплотнений, переселений вызывала постоянную смену обитателей зданий, а также рождала у граждан чувство неуверенности в длительности пользования жильем. «Та хозяйственная работа, которая так важна для сохранения жилища — вовремя вставить стекло, законопатить щели, вбить гвоздь, залатать крышу — повседневный ремонт, отсутствие которого приводит к быстрому и прогрессирующему разрушению жилища, — почти совершенно исчезла во время революции, ибо лишилась своей основы: заинтересованности в сохранении жилища со стороны его обитателя, неуверенного в завтрашнем дне», — писал в 1921 г. журнал «Коммунальное дело»[197].
Военный коммунизм нанес огромный вред жилищно-коммунальному фонду страны. В 1920-е гг. компенсировать потери не успели. Они усугубились в ходе «реконструктивных» кампаний 1930-х гг. Жилищный кризис стал атрибутом и фактором советской общественной жизни на всем ее протяжении.