— Скучаешь по нему? — спросила я, выслушав подругу, и она кивнула.

— Скучаю, Полин. Очень. Знаешь, если бы Леша просил, умолял, клялся никогда бы так больше не поступать, я бы, может, простила его, но… Он не стал отрицать. Сказал, что, возможно, реально изменил. Что не будет строить из себя хорошего парня.

— Он был честным с тобой, — вздохнула я. —

— Да… Но от этого еще сложнее. Может быть, ему и не нужны были наши отношения. Он не цеплялся за меня, — сказала Дилара. — А может быть, после смерти Димы ему стало все равно. Я очень хотела поддержать Лешу. Но он о Диме даже и говорить не захотел…

Я судорожно сцепила руки на коленях. Его имя сложно было даже слышать. Поэтому Леху я в чем-то понимала. Самой ничего не хотелось. Хотелось закрыть глаза и исчезнуть. Раствориться в ноябрьском стылом небе.

— Наверное, нам лучше не быть вместе, вот и все, — закончила подруга. — Он не звонил, не писал, хотя я его разблокировала. В школе мы почти не общались. Стали чужими.

— Но он хотя бы жив, цени это, — сказала я, прикрыв глаза. — Я бы все отдала, чтобы Дима жил. Даже если бы мы были не вместе. Главное, чтобы жил…

Сердце заныло. Как он там один? Встретила ли его мама?..

— Полина! — Подруга обняла меня. — Моя хорошая… Не знаю, как ты все это переживаешь. Ты очень сильная. Очень. Ты со всем справишься!

Мы просидели вместе пару часов. И я была благодарна Диларе за то, что она была рядом, и все это время пыталась меня поддерживать, как могла.

На следующий день мы встретились перед школьными воротами, взялись за руки и вместе пошли в здание. На улице было темно, лишь на востоке горела узкая полоса неба — занимался осенний холодный закат. Листья уже облетели, но снега еще не было, и деревья казались голыми и беззащитными. А всюду царила серость.

На стенде перед входом висела большая фотография Димы в черной рамочке. А внизу располагался стол, на котором стояли свечи и лежали засохшие цветы. Символ памяти о погибшем ученике.

Я остолбенела от неожиданности. Казалось, Дима смотрел прямо мне в глаза, и от этого было не по себе.

Любимый, как ты? Подай знак, если все хорошо. Пожалуйста.

Поняв, что мне нехорошо, Дилара потянула меня за собой.

На меня снова смотрели — как и раньше. Только взгляды были иными. Кто-то смотрел с сочувствием, а кто-то — как будто с издевкой, словно радуясь, что моему счастью пришел конец. Но мне было все равно. Расправив плечи, я шагала по школьным коридорам и лестницам. Это раньше взгляды сводили меня с ума, а сейчас было все равно. Когда теряешь самое важное, остальное потерять уже не боишься. Мне не было дела до других.

Оставив вещи в шкафчиках, мы с Диларой поднялись на второй этаж в кабинет математики. Едва я переступила порог, как все одноклассники и одноклассницы повернули головы в наши стороны. Кто-то смотрел с опаской, кто-то — с сочувствием, кто-то — с радостью, как, например, тот самый Есин, которого Дима однажды ударил.

Глядя на его физиономию, осветившуюся улыбкой, я почувствовала злость. Захотелось подойти к Есину, схватить за ворот выглаженной мамочкой рубашки, встряхнуть и спросить: «Радуешься, что Димы нет, уродец?» Но я не стала этого делать. Просто исподлобья смотрела на Есина, и он, наткнувшись на мой взгляд, вдруг отвернулся. Будто не выдержал его.

Я опустилась на свое место. Рядом было пусто. И позади — тоже. Леха ведь больше с нами.

— Сяду к тебе, — сказала я Диларе и кинула рюкзак на ее парту.

— Ольга Владимировна не позволит, — вздохнула она.

— Плевать. Я сама себе позволю, — ответила я.

В класс вошли Милана и близняшки. Увидев меня, они переглянулись и поспешили к нашей с Диларой парте.

— Мне так жаль, что Барс умер, соболезную, — сказала Милана, коснувшись моего плеча, и меня почему-то передернуло от этого.

— Спасибо, — ответила я.

— Понимаю, что мы с вами были в плохих отношениях, — продолжала Милана, — но хочу, чтобы вы знали, девочки. Мне правда жаль.

— И нам жаль, — подхватили близняшки. — Это просто ужасно!

— Если я могу тебе чем-то помочь, только скажи, — улыбнулась Милана.

Я ничего не ответила — лишь кивнула, выкладывая из рюкзака вещи.

Следующим, кого я увидела, был Егор Власов. Он вошел в класс легкой беззаботной походкой короля жизни, слушая музыку через дорогие беспроводные наушники. И выглядел как человек, довольный жизнью. А я вспомнила его интервью местному каналу, в котором он говорил о Диме гадости. Урод!

Меня поглотила злость — такая что лицо начало гореть, а кончики пальцев, напротив, стали ледяными. Я поднялась из-за парты и направилась к нему, не слушая тихие протесты Дилары, которая все поняла. Остановилась напротив, склонив голову на бок. И улыбнулась.

— О, привет, новенькая, — ухмыльнулся Власов, с любопытством разглядывая меня. — Как дела?

— А как ты думаешь? — спросила я чужим голосом. В этот момент меня раздирала на части ярость, и я едва сдерживала себя.

— Думаю, плохо, у тебя же умер парень, — с фальшивым сожалением сказал Власов. — Прими соболезнования.

— Обойдусь без них.

— Тогда что ты хочешь? — просил Власов.

— Сколько тебе заплатили за то, чтобы ты наговорил журналистам фигню о Диме? — прямо спросила я, чувствуя непреодолимое желание ударить его, да как можно больнее.

— О чем ты? — поднял бровь Власов.

— Не придуривайся. Я тебя узнала.

На лице одноклассника расплылась улыбка, которая сделала его красивое лицо отвратительным. Он склонился ко мне и прошептал на ухо:

— Прилично, Туманова. Хватило на новый айфон и аирподсы.

— С этого момента береги себя, Егор, — тихо сказала я. — Оборачивайся по вечерам. И не ходи один.

Улыбка исчезла с его лица. Он ждал, что я начну кричать, истерить или плакать. А я угрожала.

— Что ты мне сделаешь? — спросил он деланно весело, но в глазах появилось беспокойство.

Я улыбнулась еще шире и похлопала его по щеке, чувствуя при этом отвращение.

— Скоро узнаешь, дорогой. Только дай мне время.

— Эй, крыса! — вдруг раздался голос Малиновской. — Не смей трогать моего парня!

Чьи-то цепкие пальцы вцепились в мои волосы. Меня оттащили от Власова и толкнули в спину, заставив больно врезаться в учительский стол. Я резко обернулась и увидела Лику Малиновскую и ее подружек. Они довольно скалились, глядя на меня. Без Димы, Лехи и Вала они вновь почувствовали себя главными.

— Значит так. С этого момента Туманова у нас больше не королева школы, — с ухмылкой провозгласила Малиновская. — Барсова больше нет. Моисевич с Костровым выгнали. Кто будет защищать тебя, детка? Я ведь все запомнила. Все! Ты на коленях передо мной ползать будешь, поняла, тварь? Поняла? Эй, не слышу ответа!

— Пошла в задницу, Малиновская, — отчетливо ответила я, чувствуя, как в висках бьется пульс. — Пошла! В задницу!

Перестав контролировать себя, я бросилась на Лику и схватила — но не за волосы, как обычно это делают девчонки во время драки. А за шею — как показывал Дима, когда учил меня приемам самообороны и нападения. Он называл это «захват за кадык». Дима много всяких приемов показывал. И отрабатывал их со мной. Говорил, что на всякий случай. Мало ли что может случиться.

Многое из этого я запомнила. Хотя обычно наши небольшие тренировки заканчивались поцелуями, когда мы лежали на полу или диване…

От неожиданности Малиновская даже не смогла сопротивляться. Я прижала ее к стене, не отпуская шеи. У меня не было достаточно опыта, а может быть, и сил, чтобы сжать ее гортань должным образом. Так, чтобы она потеряла сознание от нехватки кислорода. Поэтому Малиновская быстро пришла в себя и стала бить меня по плечам изо всех сил.

— Отпусти меня, тварь, отпусти, — шипела она змеей, пока одноклассники за нашими спинами оживленно переговаривались. Только Дилара кричала, чтобы мы остановились.

Я пыталась блокировать удары Малиновской свободной рукой, другой все так же больно удерживая ее за горло. Но получалось плохо. Тогда я тоже несколько раз ударила ее.

— Вы что делаете?! — раздался возмущенный голос Ольги Владимировны. — Немедленно прекратите! Полина, Лика! С ума сошли?! Вы что устроили в классе?!

Услышав голос классной руководительницы, я отпустила Малиновскую, а та перестала бить меня по плечам и отпрыгнула в сторону, держась за шею.

— Туманова меня чуть не задушила! — жалобно закричала она, сразу же приняв позицию жертвы. — Она ненормальная!

— Полина, что случилось? — нахмурилась классная, глядя на меня.

Но я ничего не говорила. Молчала. Зато Малиновская не закрывала рот:

— Туманова на меня напала! Просто так! Говорю же, поехавшая!

— Лика, помолчи, — поморщилась Ольга Владимировна и сказала мне идти следом за ней, а остальным велела сесть и начать делать упражнение.

Мы молча вышли из класса и попали в пустой коридор — оказывается, уже прозвенел звонок, и начались уроки. Классная отвела меня за угол и остановилась. Я думала, она начнет ругать меня, он нет. Ольга Владимировна вдруг коснулась моего предплечья и мягко произнесла:

— Полина, как ты? Ты можешь мне рассказать обо всем. Я помогу, если нужно.

В ее голосе было столько заботы, что я растерялась. И вся та ярость, что кипела в груди, испарилась, оставив после себя горечь.

— Полина, я знаю, что ты очень переживаешь из-за того, что случилось с Димой. Мы все переживаем, все скорбим, — продолжала она тем самым тоном, который обезоруживал меня. — Ты близко общалась с Димой. Наверняка он был для тебя особенным человеком. И его уход… повлиял на тебя. Но ты должна держаться, Полина. Ради него. Не ввязывайся в конфликты с Малиновской и ее компанией. Это ничем хорошим не закончится. К тому же ее мать — завуч. Хоть и завуч младших классов, но влияние на директора имеет. Дочь всегда подстрахует. А кто подстрахует тебя, Полина?

Никто. Разве ответ не очевиден?

— Конечно, я буду тебя отстаивать, но не все в моих силах. Поэтому, повторюсь, держись. И ни во что ни вмешивайся.

— Хорошо, Ольга Владимировна, — ответила я и она с теплой улыбкой, за которой скрывалась грусть, погладила меня по голове. Как маленькую.

— Что между вами происходит? Я же знаю — вы не ладите.

Я задумчиво поглядела на учительницу. Она ведь наверняка не в курсе того, что произошло в первые учебные дни. Как я стала изгоем, а потом — девушкой самого опасного парня. Учителя часто вообще не догадываются о том, что происходит с нами на самом деле. И рассказывать я ничего не стану. Если раньше было стыдно говорить об этом, то сейчас я просто сама хочу решить все свои проблемы. Чувствую, что могу сделать это сама. Без взрослых.

— Просто я ей не нравлюсь. А она не нравится мне.

— Мне тоже много кто не нравится, — вздохнула классная. — Но если я буду драться со всеми, кто мне не нравится, начнется дурдом.

Я улыбнулась против воли. Не могла представить хрупкую классную в драке.

— Что ты улыбаешься? — усмехнулась Ольга Владимировна. — У меня пояс по тхэквондо. Если нужно — могу за себя постоять, да еще как.

— Ничего себе.

— Если в тебе много боли или злости, ты тоже можешь заняться спортом. И выплескивать их на тренировках. Поверь, это работает.

— Спасибо, я подумаю над этим, — ответила я.

— Я уже предлагала тебе через маму занятия со школьным психологом. И предложу еще раз. Если тебе нужна поддержка, я отведу тебя к нему. Вы будете заниматься. Со временем тебе станет легче.

Я помотала головой.

— Спасибо, но не надо. Я не могу говорить об этом. По крайней мере, сейчас.

— Понимаю. Но если тебе понадобится поддержка или помощь — неважно, какая, обещай, что попросишь их у меня.

Снова кивок.

— С Ликой я поговорю после урока. Она умеет провоцировать, но ты не должна поддаваться. Пожалуйста, держи себя в руках и все вопросы старайся решать словами, а не кулаками. Иначе придется вызывать твоих родителей. И решать все в кабинете директора. Вы уже не маленькие. Выпускники. Должны все понимать.

— Хорошо, я постараюсь.

— Вот и умничка. А теперь идем на урок.

Учительница первой развернулась, чтобы направится в кабинет. А я окликнула ее по имени:

— Ольга Владимировна.

— Что?

— Не был, — тихо сказала я, глядя в окно, за которым бушевал ветер, качая голые ветки.

— Не поняла, — нахмурилась она.

— Дима не был для меня особенным человеком. Он до сих пор остается им.

Классная лишь кивнула и поспешила отвернуться — я заметила, как в ее глазах блеснули слезы. Ей было жаль Диму. На похоронах она плакала — единственная из всех учителей, которые пришли в тот день.

Мы вернулись в кабинет. Я села на свое место рядом с Диларой, и Ольга Владимировна, заметив это, ничего не сказала. Кажется, она дала молчаливое согласие на то, чтобы теперь мы сидели вместе.

— Что она тебе сказала? — встревоженно прошептала Дилара. — Родителей вызовет?

— Нет, просто попросила не драться, — тихо ответила я.

— Ты с ума сошла! Полезла в драку с Малиной! Я чуть не умерла от страха!

— Все ведь хорошо? — через силу улыбнулась я. И Дилара легонько пнула меня под столом.

Начался урок. Но я не слушала классную — не могла сосредоточится. Зато чувствовала на себя взгляды одноклассников и порою слышала шепотки. Наверняка обсуждали меня.

В конце урока мне на парту прилетела записка. Я развернула ее и прочитала: «Тебе не жить, крыса». Очередной привет от Малиновской. Знакомая волна злости захлестнул меня, и я обернулась на Лику, которая сидела за последней партой и ухмылялась, глядя на меня. Власов тоже смотрел со своего места, но без ухмылки, а спокойно — он ничего больше не боялся и чувствовал себя безнаказанно.

Спокойно, Полина. Спокойно. Не совершай опрометчивых поступков.

Я несколько раз вдохнула и выдохнула. Злость медленно отступила.

Прозвенел звонок. Ольга Владимировна дала домашнее задание и позвала за собой Малиновскую и ее подруг — видимо, на разговор. Им пришлось уйти. Остальные одноклассники и одноклассники ничего мне не говорили. Делали вид, что меня не существует. Ну и Дилары тоже. Власов без Малины тоже особой смелостью не блистал. Кинув на меня неприятный взгляд, он свалил из класса.

Мы с Диларой тоже пошли на второй урок. Обе старались держаться уверенно, хотя я заметила, что пальцы подруги слегка дрожат.

— Насчет Обеда. У меня две новости, — уже не лестнице сказала Дилара.

Она помогала мне искать ему новый дом — я чувствовала, что отчим больше не станет терпеть присутствие в своем доме кота. И так несколько раз выговаривал маме о том, что теперь ему приходится пить кучу лекарств от аллергии. Как назло, найти добрые руки Обеду не получалось. А может быть, я просто не хотела отдавать его кому-то. Как будто тем самым я предавала Диму.

— Какие? — встрепенулась я.

— Плохая и еще хуже, — ответила Дилара. — С какой начать?

— С плохой.

— Наша соседка, которая хотела забрать Обеда, отказалась. Сказала, что хочет породистого.

Я вздохнула.

— А какая новость еще хуже?

— Мы с сестрой уговорили маму взять Обеда! — радостно выпалила подруга. — Расслабься, Полинка, я пошутила, что новость плохая!

— Серьезно?! — воскликнула я. Отдать Обеда Диларе было лучшим решением. Я всегда смогу видеться с ним.

— Да! Так что мы его забираем.

На эмоциях я обняла подругу. Впервые со дня гибели Димы я чувствовала радость. Ну или ее подобие.