Поначалу мы хотели остановиться в каком-нибудь небольшом придорожном отеле, но Дима вспомнил, что неподалеку есть база отдыха — несколько десятков домиков на берегу озера в окружении хвойных деревьев. Стараясь не светить лица, мы сняли один из них — на самом отшибе. И почти сразу заселились, благо, что посреди рабочей недели здесь было свободно.

Домик был одноэтажный. Он состоял из крыльца с деревянным столом и стульями, санузла с душем и комнаты, в которой примостились простенький кухонный гарнитур, холодильник и двуспальная кровать, перед которой висел телевизор. Никаких изысков, но довольно уютно. А из окон видно озеро, на противоположном краю которого сияют огни другой базы.

Мы оставили вещи и пакет с продуктами, которыми успели закупить в магазине, и вышли на крыльцо. Я села на перила, Дима встал рядом и обнял меня — от его прикосновений перехватило дыхание. Мне хотелось, чтобы этот человек никогда не отпускал меня. И я сама себе обещала, что ради этого сделаю все. Он мой. И я никому не собираюсь его отдавать.

Мы долго пробыли на крыльце, не отпуская друг друга. Нас окутывала вечерняя густая прохлада. Пахло дымом костра и хвоей. И слышно было, как вдалеке поют — в отличие от нас люди приехали сюда отдыхать, а не прятаться.

— Нас ведь могут найти здесь, Дим? — спросила я, болтая ногами в воздухе, как маленькая девочка. Удивительно, но рядом с ним исчезали все страхи. Любовь бесстрашна, а влюбленные порой безрассудны.

— Могут. Нас могут найти везде. Но будем надеяться на лучшее, — ответил Дима и чуть крепче сжал пальцы на моей талии.

Дима вдруг поднял глаза в темно-синее небо, усеянное звездами, и улыбнулся.

— Ты чего? — удивилась я.

— Самолет, — сказал Дима и поднял руку, указывая направление. — Вон там, справа, видишь?

Я пригляделась — действительно вдалеке летел самолет. Сначала он казался яркой точкой, которая становилась все больше и больше. Вскоре послышался гул двигателей, и над нами, перемигиваясь красными огнями, пролетел самолет, набирающий высоту.

— Однажды ты сказала, что самолеты взлетают против ветра. Чем сильнее встречный ветер, тем большей высоты достигнет самолет в момент взлета, — произнес Дима. — И что ты хочешь быть как самолет. Подниматься несмотря ни на что. Я запомнил. Часто говорил себе об этом. И на самолеты привык смотреть. Видел самолет и сразу вспоминал тебя. — С этими словами Дима поцеловал меня в щеку.

— Мы справимся, Дима, — сказала я.

Он улыбнулся.

Мы сидели на веранде, пили колу из одной бутылки, ели мороженое — снова одно на двоих. Разговаривали, смеялись, целовались… И так по кругу до самой глубокой ночи. Оставшись наедине, я и Дима наслаждались друг другом — словами, взглядами, прикосновениями. Присутствием. Пониманием, что он принадлежит мне, а я — ему. Разлука в три года сказалась — мы будто заново привыкали друг ко другу. Но происходило это быстро и так естественно, будто мы не виделись всего лишь несколько месяцев.

Мы гуляли в прохладе безветренной августовской ночи. Дима показывал звезды на небе, которые знал, рассказывал что-то о далеких планетах, а я слушала его, затаив дыхание, и время от времени ловила себя на мыслях, какой же он у меня умный. Если бы Дима вырос в другой семье, его жизнь была бы совершенно иной. Возможно, он не стал бы самым опасным парнем на районе, которого все боялись. Поступил бы в хороший университет, нашел бы престижную работу в сфере IT или бы открыл свой небольшой бизнес. И не прятался бы от бандитов три года.

Перед нами вырос безлюдный берег озера, воды которого серебрила луна. Мы в обнимку сели на лавочку, и я положила голову Диме на плечо. А он то и дело дотрагивался до моего лица и волос — словно проверяя, не призрак ли я, не растаю ли во тьме? В каждом его прикосновении чувствовалась та самая нежность, от которой раненное сердце начинало сжиматься. А когда он произносил мое имя… Я замирала. Вздрагивала, прикусывала губу и забывала, как дышать. Будто в его голосе, произносящем «Полина», была заключена особая власть надо мной.

— Я не думал, что ты сделаешь татуировки, — прошептал Дима, жадно разглядывая меня в полутьме.

— Тебе не нравится? — нахмурилась я.

— Нет, наоборот. Красивые. Что они значат? — Он дотронулся до летящего вверх самолета на предплечье.

— Это символ того, что я не упаду. Буду лететь только вверх.

— А эта? — Теперь его губы осторожно коснулись созвездия на моей ключице. И по коже тотчас побежали мурашки.

— Символ вечности… Есть еще одна. На ребрах.

Я встала, немного задрала футболку — так, чтобы было видно ребра. И положила его горячую жесткую ладонью на последнюю, третью, татуировку. Самую свежую.

Дима осветил кожу экраном телефона. И сглотнул.

— Я буду любить тебя целую вечность, — прочитал он дрожащим голосом. — И цифры… Стоп. Это не цифры. Это даты. День, когда я… Умер. А вторая?

— День, когда не стало папы, — глухо ответила я. — Это два самых ужасных дня. Мне было так больно, что я решил набить эти даты, чтобы никогда не забывать. Символ моей вечной боли.

Дима обнял меня и крепко прижал к себе.

— Прости, прости, — повторял он с болью в голосе.

— Все хорошо. Ты ведь теперь рядом. А прошлое останется в прошлом, — мягко ответила я. И улыбнулась. Мне не нравилось видеть его таким несчастным. И я попыталась заговорить Диму. Мне удалось это, но потом все пошло не по плану.

Не помню, о чем мы говорили, когда Дима вдруг взял меня за подбородок и приподнял мое лицо вверх. От неожиданности я запнулась. А он, не сводя взгляда с моих губ, склонился и медленно поцеловал. Неспешно, но глубоко и требовательно. Чертовски чувственно. Так, что внутри начал разгораться жар.

Сначала я пыталась обуздать этот жар, но перестала справляться с собой — начала отвечать на поцелуй с таким напором, что сама удивилась. А потом и вовсе залезла Диме на коленки, словно пытаясь доказать, что я — главнее. Что это не я принадлежу ему, а он — мне. Что он — мой.

Руки Димы скользили по моему телу, и каждое его прикосновение было бережным. Он гладил меня по спине, касался пальцами лица, дотрагивался волос. И та пропасть, что сияла в моем сердце, наполнялась светом.

Касание губ к губам. В голове никаких мыслей — одно желание. Желание быть с любимым.

Скользящие по шее пальцы. Дыхания не хватало. Но остановиться не было сил. Хотелось еще и еще.

Коленки, упирающиеся в деревянную лавочку. Мои руки — на его плечах, а его руки — на моей талии.

Кровь все сильнее приливала к щекам, в висках колотился пульс, а звуки почти исчезли. Мы буквально терзали друг друга этим поцелуем, порою сталкивались зубами, прикусывали губы. И света становилось так много, что мы будто тонули в нем.

Дима отстранился от меня так же внезапно, как и поцеловал. С моих влажных губ сорвался разочарованный полустон, и я глубоко вдохнула ртом ночной воздух, надеясь, что его прохлада сможет потушить жар внутри.

Не помогло.

Я хотела продолжения этого поцелуя. Сейчас. Немедленно. А Дима медлил — будто назло. Смотрел на меня и тонко улыбался. Будто понимал, что я чувствую. Дразнил, пробегая пальцами по моему предплечью.

— Дима… — Растерянно прошептала я.

— Что, малыш? — лукаво улыбнулся Дима, стараясь выровнять обрывистое дыхание.

«Продолжи это дальше!» — хотелось крикнуть мне. Но вместо этого я подалась к нему, буквально требуя возобновления поцелуя. Только Дима явно играл со мной. Он отстранился и, запустив пальцы в мои волосы, склонил голову на бок.

— Почему ты остановился? — рассердилась я. Губы горели от нетерпения. И я крепче сжала его плечи. До легкой боли.

— Решил узнать, нравится ли тебе, — ответил Дима, наматывая на палец прядь моих волос.

— Издеваешься, Дуболом? — выдохнула я, вдруг вспомнив прозвище, которым называла его в школе.

На его лице появилась улыбка. Счастливая. Сумасшедшая. Широкая.

Дима накрыл ладонью мою щеку, провел кончиком большого пальца по ресницам, а после, опустив руку, — по моим полуоткрытым горячим губам.

— Немного, синеглазка. Кстати, мне до сих пор нравится, когда ты мне дерзишь, — ответил Дима.

— Хочешь сказать, тебе понравится, если я назову тебя придурком? — рассмеялась я. Да, мне нравилось это. Дразнить его. И наблюдать за эмоциями.

— Мне понравится все, что ты скажешь, когда будешь рядом. Называй, как хочешь. Только будь со мной. Поняла?

— Ты мой Барс. Мой мальчик. Мой.

Я прижала ладонь к его груди, чувствуя, как отчаянно бьется сердца. Понимание того, что так оно бьется из-за меня, сводило с ума. Не только этот человек имеет надо мной власть. Но и я над ним. Он сходил по мне с ума, но сдерживался.

Странно, но эта простая мысль взбудоражила меня едва ли не так же, как и поцелуй. Я игриво откинула назад волосы, и Дима, на мгновение перестав себя контролировать, прильнул губами к моей шее. Горячее дыхание опалило кожу, а жар начал подниматься выше. Я постоянно обрывала поцелуй, хватая ртом воздух — нужно было отдышаться, но надолго позволить себе оставаться без губ Димы я не могла. И снова тянулась к нему. Находила ладонями его плечи, забиралась пальцами под футболку и проводила по коже ногтями, забывая, что Диме может быть больно.

— Полина, хватит, — вдруг шепнул он.

— Я сама решу, хватит или нет, — дерзко ответила ему я и, лизнув в щеку, продолжила.

Поцелуй разгорался, словно пламя. Становился все более требовательным и жадным, и касаний через одежду уже было мало. Жар наполнял меня все сильнее — как и чувство любви, хотя мне казалось, что больше любить невозможно. Я не вынесу столько любви одна!

Мы оба понимали, что вот-вот можем перейти ту самую тонкую черту, которую раньше не пересекали. Не знаю, что случилось бы дальше, но неожиданно начался ливень. Короткой ночной ливень с громом и отсветами молний где-то на западе.

Дождь не испугал нас. Мы продолжили целоваться под упругими струями, и, кажется, промокли насквозь. Одежда липла к телу, с волос стекали капли воды, попадали на губы… Только когда подул ветер, Дима словно очнулся и сказал, что нам нужно в домик.

— Иначе замерзнешь. Руки уже холодные, — прошептал он и попытался согреть мои ладони дыханием.

— А ты?

— Мне все равно. Волнуюсь за тебя.

Взявшись за руки, мы добежали до домика, и только Дима закрыл дверь, не забыв предусмотрительно ее подпереть, как раздался такой оглушающий раскат грома, что я вздрогнула.

Дима повернулся ко мне, оглядел с ног до головы и сказал:

— Переодевайся. Я отвернусь.

Достав пистолет, он действительно отвернулся. Видимо, хотел проверить оружие, но не успел, ведь у меня были другие планы. Я включила на телефоне музыку и вырубила электричество — теперь комнату освещал лишь фонарь снаружи. Его свет падал на стену, к которой повернулся Дима. И на эту же стену падала моя тень.

Увидев ее, Дима замер с пистолетом в руках. Он наблюдал за ней. За тем, как тень одновременно со мной медленно снимает с себя мокрую футболку и отбрасывает в сторону. Распускает влажные волосы, которые тотчас падают на грудь, закрывая ее. Поднимает над головой руки в изящном движении. Неспешно танцует под ласкающую неспешную мелодию. Манит его к себе.

Не знаю, откуда во мне взялась вся эта женственность — будто бы я всегда такой была. И будто бы я всегда ждала его.

Дима не выдержал. Все-таки повернулся, опустив пистолет. Он не видел меня всю — этому мешала полутьма. Но то, что удалось рассмотреть, ему явно нравилось. Я кожей чувствовала его желание подойти ко мне и дотронуться.

И я мысленно молила его об этом. Ну же, иди ко мне. Просто подойти ко мне и обними. Просто будь рядом.

Атмосфера в комнате накалилась, и, хотя за окном шел прохладный ливень, стало нестерпимо жарко.

— Ты уверена? Не пожалеешь? — спросил Дима чуть изменившимся сдавленным голосом.

Он знал, что я ни с кем не встречалась после того, как решила, что он погиб. Не могла… Чужие мужские прикосновения были для меня пыткой.

Вместо ответа я рассмеялась и грациозно опустилась на кровать. Скрестила ноги. Поправила волосы.

— Я пожалею, если просто лягу спать, Дима, — мягко сказала я.

— Тогда не жалуйся, — усмехнулся он, не сводя с меня глаз.

— Звучит угрожающе. Но я не боюсь.

— Тебе не стоит меня бояться. Тебя я никогда не обижу. — Теперь в его голосе появилась мягкость.

— Правда? — облизнула я губы.

— Ты знаешь, что да, Полина.

Дима прикрыл окно шторой. Убрал оружие под кровать, чтобы в случае чего иметь возможность быстро вытащить его. И, наконец, подошел ко мне. Положил руки на мои обнаженные плечи — их тепло и тяжесть заставили меня вздрогнуть. И откинул спиной на кровать. Сам навис сверху, опираясь на локти, и сказал:

— Ты очень красивая, синеглазка. Но знаешь, что я люблю в тебе еще больше? Твою смелость.

— Я трусиха, — прошептала я, гладя Диму по волосам.

— Ты смелая. Добрая. Какая-то неземная. И моя.

— Скажи еще раз?.. Что я твоя, — попросила я, закрыв глаза.

— Моя. Но зачем говорить это, если можно доказать? — усмехнулся Дима. Я чувствовала, что он на пределе — так же, как и я.

Под томную музыку, доносящуюся из динамиков телефона, и стук дождя по окнам, он оставил дорожку из поцелуев. Спускался от моего лица к шее и игнорировал горящие от напряжения губы, которые я покусывала от нетерпения. Был сосредоточенно ласковым. И когда опалял дыханием ключицы, казалось, что он проводит по ним перышком.

— Я много раз представлял это, — признался вдруг Дима, и мои пальцы, вычерчивающие узоры на его спине, остановились.

— Что?

— Тебя. Со мной.

Я хотела что-то сказать, но Дима закрыл мне рот глубоким поцелуем. Поцелуем со вкусом дождя, от которого приятно закружилась голова, а жар достиг своего предела. Я просто перестала контролировать себя, и вся та любовь, которая жила в моем сердце, обрушилась на Диму, как цунами.

Мы оба промокли, влажная одежда липла к телу, по лицам стекали капли воды. Но нам было плевать на все это. Мы просто хотели быть вместе. Я прижималась к нему, боясь, что он может раствориться как сон. И говорила какие-то милые глупости, за которые потом, утром, мне могло стать стыдно.

Когда-то Дима давал мне привыкнуть к скорости, а теперь — к самому себе. Поначалу все делал осторожно и медленно, и в самый последний момент остановился. И шепнул, прижимаясь своим влажным лбом к моему:

— Если хочешь, прекратим.

— Нет.

— Я на пределе.

— Сказала же… Нет…

— Тогда смотри на меня. Не закрывай глаза, пока я не скажу. Закроешь — остановлюсь, — вдруг сказал он, и я тотчас распахнула глаза. Уставилась в лицо Димы. В отблесках фонаря я видела, какими большими стали его зрачки, и теперь глаза казались одинакового цвета — темного, почти черного. А мышцы под моими руками были напряжены — так, что казались стальными.

— А моргать можно? — не без труда вымолвила я, обнимая Диму за шею. Мне безумно хотелось закрыть глаза и с головой погрузиться в ощущения, но я не могла. Смотрела в его лицо, боясь потерять зрительный контакт.

— Можно…

Я так и не поняла, когда все-таки закрыла глаза — просто перестала себя контролировать. Напряжение и страх пропадали. Зато оставались нежность с отголосками отчаяния, любовь с привкусом слез и бесконечный свет, окутывающий нас двоих… Эта ночь стала особенной. И, наверное, тогда я поняла, что такое — любить до изнеможения.

Я засыпала на руках Димы перед самым рассветом — счастливая и зацелованная. И точно знала — пока мы вместе, ничего не случиться.

— Ты так и не сказал мне, — вспомнила я в самый последний момент.

Пальцы Димы, гладящие меня по все еще влажным волосам, замерли.

— Что не сказал?

— Что можно закрыть глаза…

— Глупая, — рассмеялся он. — Я пошутил.

— В следующий раз будет моя очередь так шутить, — сонно пригрозила я.

— С нетерпением жду его.

Я не успела ответить ему — провалилась в сон.

* * *

Полина заснула сразу. Прижалась к Барсу, как котенок, положила голову на вытянутую руку, и закрыла глаза. А вот Барс почти не спал. Стараясь не разбудить девушку, несколько раз проверял оружие. Однажды ему почудился какой-то подозрительный шорох, как он тотчас ловко достал пистолет, готовый защищать себя и любимую до последнего. Однако ничего страшного не произошло. И он устало опустил руку и прикрыл глаза. Эта ночь стала для него лучшей за последние три года. Или десять лет. А может быть, и за всю жизнь.

Раньше у Барса было много девчонок. Его забавляло, как легко они на него западали чисто из-за внешки и статуса «самого крутого парня на районе». И он не прочь был развлечься. А с Полиной было иначе. С самого начала. Те, кто оказываются особенными, нравятся не с первого взгляда. Их душа раскрывается постепенно. А когда раскроется полностью, остальные становятся не нужны.

Думал ли Барс, что новенькая в школе заберет половину его сердца? А теперь она для него особенная. На других он и не смотрит. Все мысли о ней. Она — родная. Близкая. Любимая. Пошла спасать его, несмотря на опасность. Как всегда, не думала о себе. Думала о нем.

Когда-то слово «любовь» казалось ему дикостью. Синонимом тупости. Символом помешательства. А теперь он в полной мере осознал, что такое любовь. Это когда ради особенного человека готов отдать все.

Любовь — это химия. Нежность, страсть, радость. Любовь — это искренность. Тепло, забота, уют. Любовь — это связь на уровне сердец. Самопожертвование. И боль друг за друга.

Наверное, сейчас Барс с уверенностью мог сказать, что любит. По-настоящему.

То, о чем он мечтал три года, в последнюю минуту стало страшить. До него у синеглазой никого не было. Не сделает ли он что-нибудь не так? Не обидит? Не доставит еще больше боли? Он ведь и так урод редкостный. Оставил ее одну. Но Полина не дала ему остановиться. А он хотел. Реально хотел. Понял, что еще немного, и больше не сможет сдерживать себя. И честно предупредил. Когда Полина не разрешила остановиться, у него сорвало крышу. Он дорвался до того, о чем мечтал и ни раз представлял в голове. Только все вышло совсем не так. Оказалось еще круче. Барс и не знал, что синеглазка может быть такой разной и непредсказуемой — то стыдливо закусывать нижнюю губу, едва слышно шепча его имя, то быть раскрепощенной и царапать спину, словно дикая кошка. А еще она смотрела ему в глаза — когда могла. Барсу нравилось это — видеть в лицах девушек восторг.

В глазах Полина кроме него Барс видел и любовь. И был благодарен ей за это.

Он заснул с мыслями о Полине. И первым проснулся — все так же с мыслями о ней. Ему нужно было встать, но он не мог нарушить покой спящей девушки. Она все так же лежала на его руке, которая дико затекла. И улыбалась во сне. А Барс разглядывал ее и понимал, что влюбляется с новой силой — такой красивой была его девочка.

Полина проснулась минут через двадцать. Открыла глаза и тут же улыбнулась.

— Ты встала, — сказал Барс. — Как спалось?

— Хорошо.

Полина сладко потянулась, одеяло тотчас соскользнуло вниз, и девушка, испугавшись, тотчас прижала его к груди. Барс весело рассмеялся.

— Ну чего ты?

— Стесняюсь, — нахмурилась Полина. Кажется, она чувствовала неловкость даже после того, что между ними произошло. Но у девчонок так часто бывают. Барс находил это милым.

— Вы, девчонки, такие забавные, — усмехнулся он. — Всегда стесняетесь после того, как…

Полина прижала к его губам указательный палец.

— Тихо. Лучше сделай мне кофе с…

— С сахаром и сливками. Я помню, какой кофе ты любишь, — ответил Барс — ему было весело.

Он встал, натянул джинсы и направился делать кофе, а Полина, завернувшись в одеяло, пошла в душ, вымылась, выстирала одежду, надела халат, который нашла в номере. Когда вернулась, благоухая персиковым гелем для душа, Барс уже приготовил легкий завтрак, как умел. И даже накрыл столик на крыльце.

— Слушай, а что у тебя на спине? — вдруг спросила Полина, стоя на веранде с кружкой.

Барс рассмеялся.

— Твои ногти.

— Что-о-о? — Полина от неожиданности подавилась, и кофе едва не пошло у нее носом. — Ты с ума сошел?!

— Я? — еще больше развеселился Дима, протягивая ей полотенце. — Это ты настоящая Рысь. Расцарапала мне всю спину. Но это было кайфово, — он подмигнул мне, а я смутилась еще больше и глянула на собственные пальцы — ногти у меня были свои, довольно короткие и аккуратные. Как вообще так вышло-то?!

— Я не хотела, — растерялась девушка. — Прости… Больно было?

Дима прищурился. Его взгляд ласкал ее, словно солнце.

— Сказал же — мне понравилось.

А потом еще и подмигнул, заставив покраснеть. Он не лгал. Ему нравилось все, что делала Полина.

— А ты? В порядке?..

— Готова сворачивать горы и шеи, — хмыкнула девушка.

— Ты такая милаха, — сказал Барс и поцеловал ее в щеку. Ему явно нравилось смущать девушку, наблюдая, как из сильной и независимой Рыси она превращается в милую и стеснительную Полину. Только вот на этот раз она не смутилась — встала на носочки и поцеловала.

— Спасибо, что такой нежный, — прошептала она ему на ухо.

Они едва не забыли про завтрак, увлекшись друг другом.

В этот миг Барс думал, что всегда хотел бы быть с ней. Со своей синеглазкой.