«Старуха, конечно, была права. В вопросах калориферного отопления я показал себя дилетантом. Хорошо еще, что милицию не вызвала. Вот тогда бы пришлось объяснить, что я-де инженер Беклемишев, который прибыл из Москвы в Ленинград только для того, чтобы побывать в квартире, где в 1908 году родился и где прошло мое раннее детство…»

Вот парадная дверь; ее наново обили, но площадка все та же: здесь писательница Вера Евгеньевна Беклемишева, мать Юрия, не раз заставала маленького сына. Он глядел вниз, в пролет, висел над пятиэтажной пропастью.

— Что ты делаешь?

— Дай же мне пострашиться, мама!..

Очень страшно — смотреть вниз, в пропасть лестничного пролета, но пересиливать страх было хотя и жутко, но приятно.

— Упоение в бою и бездны мрачной на краю? — спрашиваю я у Юрия.

— В бою! — отвечал он, смущенно краснея. — Бои у нас еще впереди, а меня за все подобные «бездны» не мешало бы высечь: как испугалась бедняжка мама, когда увидела меня идущим по тоненькой арке железнодорожного моста через Москву-реку! Мы жили на Воробьевых горах, мама учительствовала в школе. Мне было тогда тринадцать лет… А все-таки как приятно было идти! Что приятно? — спрашивал Юрий сам у себя, настойчиво, строго. И со смущением отвечал: — Приятно, что за тебя боятся, а ты хоть и сам боишься, но презираешь страх — можешь сверзиться черт знает с какой высоты и насмерть разбиться и все-таки идешь над бездной, а в голове ясность, какая бывает только в такие минуты. Любимым героем моим был тогда Сирано де Бержерак, веселый, великодушный драчун. Когда я последний раз дрался? Неужели так давно, в студенческие времена, когда у нас на улице была создана организация по борьбе с хулиганством и школьники прибегали с криком: «Юра, заступись!» Я бросал занятия, надевал майку, и надо признаться, нет большего удовлетворения, чем вышибить финку или кинжал из подлой руки или своротить скулу какому-нибудь молодчику, который храбр только со слабыми. Да, драки были серьезные, и мама расписывала ожидающий меня жалкий жребий: «Погибнешь в уличной драке!» И спрашивала: «Когда ты изживешь свой пиратский период?»

На летние каникулы Вера Евгеньевна Беклемишева усылала сына в Коктебель, к приятельнице своей Марии Степановне Волошиной.

Разве можно забыть многочасовые поиски разноцветных камешков на берегу, в солнечных бухтах Коктебеля, поиски, после которых даже ночью слышишь, как сухо шуршит галька, и перед глазами мелькают камешки, глазастые, радужные и дымчатые? Заплывы в глубь моря, прогулки в окрестные голубые горы, с каждым годом все более отдаленные и рискованные.

То было время, когда поэт и художник Максимилиан Волошин, первооткрыватель этой страны Голубых гор, навсегда поселившись в ней, и описал, и воспел, и зарисовал ее, и она на некоторое время стала Меккой и Мединой для целой кучки тогдашней поэтической молодежи, проводившей здесь свой отдых в играх, подражавших греческим мистериям, играх, являвшихся поэтической перекличкой с античными и скифскими временами. Юноши и девушки взрослели, они делались известными писателями, переводчиками, учеными-филологами Советской страны, забавы и игры юности казались им смешны и старомодны. Они посмеивались над своими юными забавами, над посвященными Коктебелю стихами и все продолжали, как продолжают и сейчас, ездить в Коктебель и возить туда своих детей, благо Литфонд построил там один из любимейших писателями Домов творчества.

Одним из таких «коктебельских» детей и был Юра Беклемишев. Он с детства рос в атмосфере влюбленности в коктебельскую, неповторимо чудесную, какую-то даже небывалую природу, в атмосфере обожествления искусства. Но искусство это имело на себе явственный отпечаток декадентства, а Юрий приезжал в Коктебель, напитавшись бодрыми и утверждающими жизнь впечатлениями московской советской жизни. И хотя в памяти его навсегда сохранился и сам «святой Макс» в своем хитоне (который и хитоном-то не был, а был просто холщовой длинной рубахой), с полынным веночком на крупно кудрявой, уже седеющей голове, и он, как родную, любил деятельно добрую и заботливую жену писателя Марию Степановну, но, живя в доме Волошиных, в самом центре этого причудливого мирка, этот загорелый мальчик в вылинявшей до белизны майке, с озорными и яркими глазами как на добрых и безобидных чудаков глядел на коктебельских жителей.

Его гораздо сильнее влекли к себе рыбачьи сети, развешанные на берегах бухты, и когда он видел, как по утренней ряби залива уходят в глубь моря парусные баркасы, его тянуло вслед за этими парусами, туда, в синюю глубину морей. Так вскоре и стало. Юрий уходил с рыбаками на промысел… И вот он уже, как все рыбаки, вместе со взрослыми тянет сети из морской пучины, выбрасывает в море мелкую рыбешку и с восторгом взвешивает на руке трепещущую, тугую и прохладную добычу и вместе с рыбаками варит уху на берегу, а потом долго слушает у костра рассказы о рыбах, о море, о бурях, о морских дивах. Среди рыбаков есть бывалые матросы, а где матросы, там рассказы о гражданской войне, о подвигах… «Но разве я так не могу? Я так тоже могу!» — говорит отважное юное сердце.

Однажды Юрий законтрактовался на охоту за дельфинами. Его взяли мотористом. Ветер, непрестанные всплески воды. Дельфины, как зубчатые колеса, вертятся на поверхности воды, не подпускают близко, не уходят с поверхности моря, ведут опасную игру, но и ты тоже хитри: то заглуши мотор, то стремительно разгони лодку и дай возможность охотнику всадить меткую пулю в егозливого морского зверя. Тогда и случилось то, что запомнилось Юрию на всю жизнь… Началось широко прокатившимся по воде гулким звуком, как будто в море откупорили что-то, и, оглянувшись, Юрий увидел, что другая моторка, тоже охотившаяся за дельфинами, охвачена голубоватым пламенем. Вспыхнул бензин в баке! Скорее на помощь! Юрий повернул лодку…

— Куда ты? — сразу грубо окликнул его один из охотников.

Первое, что испытал тогда Юрий, было удивление: но ведь там же товарищи? И сразу чувство гнева и возмущения. В такие минуты все совершается очень быстро. Юрий на ругань ответил руганью, но продолжал вести свою моторку к месту пожара, подходя к горящей моторке с подветренной стороны. В голове полная ясность, грудь дышит с наслаждением, и где-то глубоко — щекотка восторга. К нему, самому младшему на моторке, сама собой перешла команда, все его стали слушать, даже трус устыдился и выражение скотского страха схлынуло с его лица. Тогда впервые наслаждение опасностью сменилось для Юрия более высокой радостью — прийти на помощь гибнущим людям, самому подвергаясь опасности.

Так выказал себя героический характер, так возникло маленькое и почти незаметное зернышко будущего литературного замысла.

А крылья все крепнут, силы растут! И вот совершается неизбежный первый вылет из родного гнезда. Юрий тайком от взрослых отправляется в Феодосийский порт, поступает юнгой на корабль, высаживается в незнакомом порту, сам зарабатывает себе на пропитание, а когда пришло время вернуться в Коктебель, вновь поступает матросом на судно. Теперь он уже вправду матрос, у него под курткой, которую он носит, как бушлат, полосатая тельняшка.

И потом, приезжая в деревенскую глушь, в Карманово, в глухие гжатские леса, где доживала свой век старушка, нянчившая Юрия, он никому не сообщает, что стал уже студентом физико-математического факультета, и называет себя — матросом!

А между тем он переходил с курса на курс и окончил физико-математический факультет настолько успешно и так основательно усвоил специальность, что в июне 1935 года его пригласили участвовать в научно-исследовательской работе государственного значения. После окончания университета молодой инженер уже поработал в области автоматики и телемеханики, а потом в Наркомате связи по строительству и монтажу радиоустановок. Тема, поставленная перед молодым студентом, сразу заинтересовала Юрия: предстояло исследовать возможность электрической деэмульсизации нефти и обработки ее в электрических полях высокой частоты.

Профессору понравился этот рослый парень, еще не вполне освободившийся от некоторой угловатости подростка: он был прост и легок в разговоре, в его глазах постоянно присутствовало живое и веселое любопытство. С первых же шагов совместной работы Юрий обнаружил не только высокую теоретическую культуру, но и то, что у него были поистине золотые руки: он все мог сделать сам. Профессор сразу же подметил эту особенность, которая выделяет талант среди посредственностей, — эксперимент Юрия был точен и изящен. Юрию же аппаратура и методика, применявшиеся до его прихода, показались громоздкими, и он решил применить ликвидированный в радиотехнике искровой разрядник. В результате первый аппарат для разбивки эмульсии — фарфоровая ступочка, обложенная станиолевым электродом, выглядела настолько немудро, что была фамильярно названа «чикалкой».

В маленькой лаборатории с утра до глубокой ночи раздавался оглушительный треск разрядника, остро пахло озоном, и, весь в искрах разрывов, в черном длиннополом халате, вымазанном нефтью, Юрий настойчиво повторял опыты.

— Должно получиться что-то смешное, — уверенно говорил он.

Профессора и его молодого сотрудника беспокоило то, что для опытов они на первых порах пользовались искусственными эмульсиями, полученными путем смещения в центрифугах нефти с водой. Эта эмульсия легко разбивалась и, слитая в стеклянную колбу, быстро расслаивалась на чистую нефть и воду. Но через две-три недели удалось получить с нарочным из Баку четыре-запаянных бидона самой стойкой эмульсии. Юрий сам получил эти бидоны от проводника вагона на Курском вокзале. Он ворвался в лабораторию, нетерпеливо в клочья разорвал упаковку с бидонов, вскрыл один из них, налил в ступку ярко-желтую, остро пахнущую бензином нефть, включил рубильник трансформатора, и… после нескольких минут работы лица экспериментаторов вытянулись — из эмульсии вода не выделилась. Итак, метод потребовалось видоизменить и для этого выяснить причину неудачи. После многих дней упорной, казавшейся безнадежной работы причина неудачи была выяснена, и Юрий снова предложил усовершенствование прибора. Установка стала работать вполне удовлетворительно. Ученые получили возможность глубже заглянуть в естественные процессы. Профессор в полной мере оценил своего помощника.

У Юрия было еще одно преимущество — он побывал уже на Апшероне, на Каспии, где работал по налаживанию радиопередатчиков на нефтеналивных судах, так называемых танкерах, которые были еще тогда в новинку в Советском Союзе, Юрий плавал на них между Баку и Дербентом в 1933—1934 году. Он всегда любил море, но к рассказам о работе на танкерах, о быте команды на этих своеобразных судах подмешивалось еще что-то: размышление и восхищение. Впрочем, так же он говорил обо всем, что имело отношение к Каспию, к Баку, к нефти, он любил этот своеобразный край, загорался, когда говорил о нефтяниках, и что особенно сближало профессора с его молодым учеником — любил нефть, прекрасно знал и ее физические свойства и понимал ее могущественную роль в сегодняшнем и завтрашнем дне истории человечества.

В экспериментальную работу, требовавшую настойчивости, Юрий привносил веселье ребяческой игры. Производя опыт, Юрий в своем длиннополом халате имитировал китайского фокусника, каких в пору его детства много бродило по Москве, и бормотал: «Сарика есть, сарика нет».

В результате тысячи опытов с октября 1935 года до июля 1936 года вместо «чикалки» был сконструирован производственный макет установки.