Бывало, что мы не виделись месяцами, годами… Но я знал, что в тяжелый момент Лидия Николаевна сама, без зова, позвонит, скажет слово ободрения, участия. Случалось, и она обращалась ко мне за советом. Ее порою ставили в тупик самые незамысловатые житейские обстоятельства — просроченный договор, запутанные отношения с издательством. Мне всегда было дорого это ее доверие. Я не могу похвастать практическим здравым смыслом, но Лидия Николаевна всегда говорила:

— Я знаю, ты все по правде скажешь…

И я давал ей советы, как быть, когда пьеса, уже принятая театром, самой не нравится, или как отчитаться в творческой командировке, из которой не удалось ничего привезти.

Вскоре после войны я зашел как-то к ней на дачу. Что-то изменилось за последние годы в обстановке ее жилья, оно утратило былую женскую уютность. Казалось, что здесь в аккуратности и чистоте живет, занятый своими строгими мыслями, юноша.

— Над чем ты работаешь, Лида? — спросил я ее.

Она ответила грустным и насмешливым взглядом.

— Ты хочешь спросить о другом: почему я так прочно исчезла с книжных витрин? — сказала она, безбоязненно вскрывая корень той глубокой тревоги, которую я чувствовал за нее, и выразив ее гораздо более остро, чем хотел бы я.

— Пожалуй, речь можно вести только о витринах книжных магазинов. На библиотечных книжных полках ты угнездилась прочно, навсегда… — ответил я.

Она, улыбаясь, кивнула, задумалась.

— Нам всем, нашему поколению, легко было начинать, — сказала она. — Мы чудовищно много нового принесли в литературу и рассказали об этом, ни о чем не задумываясь, как бог на душу положит. Ведь верно? Знаешь, — оживленно говорила она, — не похвали меня Феоктист Березовский за газетный фельетон, так я бы, пожалуй, «Четыре главы» — свою первую повесть — не взялась бы писать. А по этой повести мой голос впервые услышали читатели. А «Правонарушители»? Ведь это написано сразу набело, в тексте попадаются такие выражения: «три мальчишки отобрал, четыре девчонки»… Что за тарабарщина? А сейчас сгоряча поставишь восклицательный знак, а через час прочтешь и вычеркнешь, да еще подумаешь, чем его заменить — точкой или запятой…

Эта борьба за повышение мастерства нашей литературы, которой она отрывочно и полушутя коснулась в разговоре со мной, была постоянным предметом ее размышлений и бесед. Сейчас, когда после смерти Л. Н. Сейфуллиной вышли из-под спуда все ее скрытые в дневниках и записных книжках мысли и когда мы можем сопоставить их с ее уже опубликованными статьями, вся душа писательницы предстала перед нами в ее правдивой и строгой красоте.

Это была счастливая жизнь. Лидия Николаевна так о себе и пишет: «Я самая счастливая из писателей старшего поколения». И в одной из своих записей она объясняет источник своего счастья, раскрывает самое сокровенное, то, о чем человек обычно не говорит, даже не вследствие скромности или отсутствия правдивости, а потому, что не всякому суждено подняться до философского и морального осмысливания себя, своего жизненного пути.

«В молодости человек часто надеется на то, что сбыться не может. Даже не сбывшись, благодетельны эти надежды. Они помогают молодому существу сопротивляться унынию в самой унылой житейской обстановке.

С годами слабеют эти надежды и остаются в человеческой памяти лишь как воспоминания о многих несбыточных желаниях дерзкой юности. Когда для меня самой мои молодые надежды становились уже таким безнадежным воспоминанием, их осуществила Октябрьская революция. Она для меня явилась как второе рождение в мире.

Я увидела, как в глухом бездорожье царской российской провинции, удаленной от больших, городов и железнодорожных путей, пролегли и шоссейные и железные дороги, как вскрылись богатые недра родных мне, печально-пустынных Оренбургских степей, как из сел, деревень, одиноких маленьких хуторов, отрезанных: от мира науки, искусства, творческой мысли, пролегла широкая дорога в этот светлый мир знания, высокой советской морали, пробужденной русской души».

Для Л. Н. Сейфуллиной дело служения нашему, читателю, вызванному к культурной жизни Октябрьской революцией, всю жизнь было священным делом. И в этом источник строгого и ответственного отношения ее к литературе. Она пишет:

«С этим читателем нельзя сюсюкать, пришепетывать, как с ребенком, нельзя безответственно болтать. Ему надо сказать, сказать свое писательское слово, которое взволновало бы новой мыслью, осветило бы жизнь особо привлекательно, глубоко взволновало бы или вызвало задорный смех, иронию, негодование, радость, вызвало бы интерес к тому, о чем рассказывает писатель».

И она требует:

«Необходимо любить ответственной, трудной, зрячей любовью. Лишь она дает возможность парить над объектом».

Эта способность «парить над объектом», к которой себя приучила писательница, постоянная страстная озабоченность делом литературы, привела к тому, что отдельные высказывания Лидии Николаевны Сейфуллиной по своей яркости, афористичности и верности могли бы составить памятку молодого писателя.

Она пишет:

«Это страшно, когда в жизни, такой в сущности короткой, художник создает банальности».

«Область искусства — единственная область труда, где не должны быть очевидны мозоли этого труда».

«Всякая талантливость, не знающая дисциплины труда, в наши дни обречена на гибель».

«Как бы ни была прекрасна проза, язык взволнованной души — это поэзия. Мне не дано писать стихи, но я умею их читать и поэтому не завидую, а радуюсь, что в природе есть такой язык».

Можно было бы цитировать без конца. Из статей и высказываний Л. Н. Сейфуллиной составился целый том, эпиграфом к которому можно было бы взять одну из ее дневниковых записей:

«Моя творческая перспектива — упрямая работа и строгость к себе».

И нетрудно проследить по ее же записям, с какой четкостью и последовательностью придерживалась она в своей работе этого правила, ставшего девизом ее жизни.

«В 1931 году написала я пьесу «Попутчики». Изображала она страданья некоего писателя из-за того, что не может он сразу, без борьбы, без внутренней ломки, осознать и принять индустриализацию страны, жесткий ритм начала первой пятилетки и т. д. К тому же герой моей пьесы хочет уйти к любимой девушке от «разлюбленной» жены и опять не может из-за ребенка и властного характера этой жены. Пьеса эта напечатана. Не является она ни «контрреволюционной», ни «злопыхательской». Она вредна потому, что плохо написана (подчеркнуто мною. — Ю. Л.) Каждый может истолковать ее по своему разумению. В основу положен мелкий факт: сомнения и победа над ними одного индивидуума, не типичного даже для своей писательской среды. Художественный театр этой пьесы не принял, театр бывший Корша поставил. Начало пьесы публика приняла горячо, постепенно охладевала, конец встречала явным недоумением. Я обвиняла режиссера, актеров, только не себя. В том же году Австрийское общество культурной связи с СССР вызвало меня для литературных выступлений в Вене. Там в газете «Нейе фрейе прессе» прочитала я похвальный отзыв о себе как о писательнице. В частности, особенно хвалили мою новую пьесу «Попутчики», вкратце излагая ее содержание. Предполагались переговоры о постановке этой пьесы на немецком языке в Вене, в Бург-театре. Но, прочитав рецензию, ни в какие переговоры я не вступила, даже ни одного репортера не приняла, уехала из Вены, публично выступив лишь в нашем полпредстве и Обществе сближения Австрии с СССР. Я поняла, как может написанное плохо произведение ударить автора не только по загривку, но и по душе. В рецензии австрийской газеты пьесу хвалили за то, что ее дурно приняла «официальная (?) Москва». По возвращении домой я перечитала свое произведение «Попутчики» уже не субъективно, а объективно. Я увидела, что это — мой писательский брак. Нельзя, взявшись за изображение явлений большого масштаба, поставить в фокусе мелочь, маленькую единичную судьбу, не характерную для всей картины…»

Прошу прощения за длинную цитату. Но вопрос о том, почему один из лучших советских писателей стал писать все реже и реже, а потом совсем приостановил свою работу, настолько существен, что для того, чтобы ответить на этот вопрос, можно и должно послушать самого писателя.

Ответ этот недвусмысленен. В другой своей записи Л. Н. Сейфуллина упоминает о том, что повесть «Страна» уже была готова для сдачи в журнал, а когда она ее просмотрела еще раз, то от этих шести глав осталась только одна.

По дневниковым записям, процитированным выше, — из них многие опубликованы были только после смерти Л. Н. Сейфуллиной — видно, что до последних дней она жила одной жизнью с народом, мало того, — можно сказать, пользуясь ее же выражением, что любовь к народу, к революции, к советскому строю становилась все более зрячей. Но в связи с этим росла строгость к себе, чувство ответственности за каждое слово.

Можно ли осудить это? Пожалуй, можно лишь преклониться…