Творчество Дмитрия Андреевича Фурманова отнюдь не фотографически протокольно. Он умеет в живых, описываемых им людях подчеркивать те черты, которые определяют принадлежность того или иного человека к определенной общественной группе, и поэтому живая индивидуальность всегда приобретает у Фурманова характер типичности. Его Чапаев не только живой, подлинный Чапаев — это собирательный тип целой разновидности крестьянских полководцев, порожденных эпохой гражданской войны.
Некоторым наивным читателям творчество Д. А. Фурманова кажется чрезвычайно простым и незамысловатым. Эка трудность — описать все, как было! Представляется, что стоит только пережить интересные события и все напишется само собой. Именно эти наивные рассуждения как раз и свидетельствуют о больших художественных достоинствах произведений Фурманова.
Ведь в том-то и состоит художественная задача писателя, чтобы в результате его работы читатель воспринимал произведение как нечто очень простое, чтобы он читал его легко и не замечал той колоссальной работы, которая над художественным произведением проделана. Гораздо легче заставить читать о занимательных выдумках, чем описывать действительные события и описывать их так, чтобы они были интересны. Потому что если об этих событиях читаешь с интересом, это значит, что они отражены с художественной силой.
Мне думается, что советскому писателю нужно соединить в себе и деятельного строителя, борца за социализм и в то же время постоянного и объективного наблюдателя жизни. Мне лично соединение этих двух обязательных для писателя сторон его творческой жизни далось нелегко. Но я всегда понимал, что попытка облегчить себе жизнь, отказавшись от деятельной ее стороны, приведет меня к сужению сферы искусства, к замкнутости в своем внутреннем мире. На моих глазах немало было примеров, когда подобная замкнутость приводила к прихотливому наблюдению своих внутренних душевных процессов, в конечном итоге — к психопатологии.
Дмитрий Андреевич Фурманов блестяще разрешил задачу соединения этих двух сторон творческой жизни писателя. Он был человеком непрестанного революционного действия. На советском строительстве, в Красной Армии, в литературной общественности он всегда и везде первый; он не только активист, но и обязательно руководитель и организатор.
Казалось бы, эта не прекращающаяся до самой смертельной болезни напряженнейшая и организованная работа не могла оставить места для художественного наблюдения. Однако Д. А. Фурманов при этом постоянно развивал свое художественное мастерство, искусство наблюдения, осмысливания и выражения. Он — агитатор, пропагандист в 1917 году, но день за днем несколько торопливых строк обязательно заносит в дневник; он — участник Октябрьского переворота, активный строитель советского государства, а дневник по-прежнему пополняется и пополняется. Несколько редакций, оставшихся от «Чапаева» и «Мятежа», свидетельствуют о неустанной работе по усовершенствованию мастерства.
Художественные требования, которые Дмитрий Андреевич предъявлял к себе, были очень строги. Об этом свидетельствует то, что при разборе фурмановского архива обнаружен был ряд очерков и рассказов, имеющих отнюдь не только биографическое, но и художественное значение.
Прошло более тридцати лет со дня смерти Дмитрия Андреевича Фурманова, но то, что сделал писатель во время своей короткой жизни, безвременно оборванной внезапной болезнью, так молодо, словно написано вчера.
Неизмеримо выросла Советская Армия в своей боевой мощи и в самой структуре своей со времени гражданской войны, и все же фурмановский «Чапаев» продолжает передавать новым поколениям революционный дух нашей армии, учит беззаветной преданности социалистическому отечеству, воодушевляет на подвиг, воспитывает мужество и находчивость в бою, призывает к воинской учебе, внушает требования дисциплины. Самый образ Чапаева, особенно после знаменитой кинокартины «Чапаев», стал любимым героем советского народа. В «Чапаева» играют дети, народ окружил, имя Чапаева легендарной славой, создав ряд чудесных сказок и песен о Чапаеве.
В самом начале Великой Отечественной войны я слышал, как политрук роты, входившей в состав одного укрепленного района, проводя беседу на тему о бдительности, начал ее с вопроса:
— Вспомните, товарищи: из-за чего погиб Василий Иванович Чапаев? Почему страна потеряла замечательного полководца, который, наверное, был бы сейчас среди наших славных генералов?
И не успел политрук закончить последнего вопроса, как сразу несколько голосов ответило:
— Часовые, часовые прозевали…
— Да! — веско и многозначительно подтвердил политрук. — Из-за того, что часовые на постах не были бдительны, проиграно было сражение и погиб один из замечательных полководцев Красной Армии.
Он развернул книгу, которую держал в руках, и тихо и внятно прочел:
— «Уже полночь давно осталась позади, чуть дрожат предрассветные сумерки, но спит еще станица спокойным сном. Передовые казацкие разъезды тихо подступили к околице, сняли часовых. За ними подъезжали, смыкались, грудились и, когда уже довольно накопилось, двинулись черной массой.
Прозвучали первые тревожные выстрелы дозорных…»
Он читал, а я словно въявь видел перед собой старшего друга своего. Из-под высокого, чистого лба и темных бровей особенный взгляд карих глаз, ласковый и внимательно-требовательный. Молодые веселые губы, готовые и к улыбке и к тому, чтобы отдать приказание, движутся, словно шепчут…
Молодые солдаты, только прибывшие из пополнения, затаив дыхание, слушали эту идущую из прошлого, из гражданской войны, эстафету.
И к нам, советским писателям сегодняшнего дня, из тридцатилетней дали тоже приходит эта славная фурмановская традиция — его записная книжка, как бы завещанная нам, младшим товарищам, последователям и ученикам его, как славное оружие писателя-воина и символ его писательской мужественной наблюдательности, потому что если военный писатель перестал наблюдать, записывать, запоминать, оценивать, хотя бы участвуя в самом жестоком бою, это значит, что он потерял свое оружие.
В фурмановском архиве сохранилась одна из записных книжек, впоследствии давшая материалы «Мятежу» — второй замечательной книге Д. А. Фурманова. Запись в этой книжке оборвана на полуслове, — карандаш сломался, писателя вместе с другими советскими работниками, попавшими в плен к мятежникам, потащили на расправу, и только стечение счастливых случайностей спасло ему жизнь.
Он смотрел уже смерти в глаза. Но до конца не дрогнула рука писателя-воина, записи его четки и ясны. Придет время — и в настороженной тишине уютной московской квартиры то, что наспех, несистематически и неполно схвачено в записных книжках, развернется в стройное повествование, каждая отрывочная запись расшевелит сонную память и из сокровищ ее поднимутся новые выразительные подробности…
Бессмертна боевая фурмановская традиция советской литературы. Во время Великой Отечественной войны мы увидели, как в записных книжках Симонова, Тихонова, Павленко, Вершигоры и многих других наших писателей зарождались произведения, ставшие гордостью советской литературы.
На заре славной советской эпохи действовал и творил Дмитрий Андреевич Фурманов. Ярко и полно воплотил он в себе лучшие черты советского человека и выразил эти черты в своем творчестве. Вот почему книги Дмитрия Фурманова стали классикой нашей советской литературы.