Оперативники были во многом недалеки от истины, когда рисовали в воображении портрет подозреваемого и выстраивали свою версию случившегося. Только вот первопричина была куда трагичнее, чем они предполагали. Они не могли этого знать. На всем белом свете остался лишь один человек, владеющий правдой. И этим человеком был Павел Скворцов. Он сидел в охотничьем домике в подмосковном лесу, куда еще в детстве частенько ходил с отцом. Сидел и размышлял, как случилось, что он так далеко зашел.

Куда делся тот мальчик Паша, вышагивающий по лесным дорожкам, старающийся приноровиться к широкому шагу мужчины, с которого во всем желал брать пример? Что бы сказал ему сейчас тот мужчина, если бы ему довелось дожить до этого скорбного дня? Обнял бы он своего сына? Посмотрел бы ему в лицо? Или с отвращением отвернулся? Теперь уже этого не узнать, потому что и отец, и мать маленького мальчика Паши давно в могиле. Быть может, если бы они были живы, ничего этого не произошло бы. Скорее всего, он не смог бы осуществить задуманное, не посмел бы нанести им такую рану…

Но сделанного не воротишь, как не вернешь к жизни ту, ради которой пошел на преступление. Лиза… Что бы сказала ему она? Впрочем, к чему гадать, ведь ее нет уже десять лет. Собственно, будь это иначе, ни к чему были бы и те зверства, которые он совершил. Зверства! А ведь он и правда похож на зверя. Сколько он уже здесь, в этих лесах? Два, три дня? Сколько часов он бродит по лесам, забираясь все дальше в чащу. Идет, гонимый нечистой совестью и страхом перед неизбежным. А конец неизбежен, и дни его, Павла Скворцова, уже сочтены. Скоро, совсем скоро они выйдут на него или же он сам, устав от холода, голода и душевных терзаний, выйдет из чащи и бросится прямо в руки тех, кто поставит крест на его могиле.

Вода в походном котелке закипала, пристроенная в небольшой печке, сложенной заботливой рукой какого-то охотника. Здесь, в домике, напоминающем ему о счастливом, беззаботном детстве, было все, что нужно для того, чтобы переждать два-три дня непогоды. Котелок для приготовления каши или горячего питья. Полпачки ячневой крупы, пол-литровая банка, доверху наполненная солью, три коробка спичек и брикет прессованного чая. По старой охотничьей привычке те, кто попадал в этот дом, оставляли запасы для тех, кто придет после них. Охотничье братство живет по своим законам, и закон этот гласит: излишками поделись.

Конечно, подмосковные леса — это вам не таежные лесные массивы, где даже бывалому охотнику случается заблудиться. И все же охотники в Подмосковье так же чтут человеческую жизнь и заботятся о тех, кто может попасть в беду. Интересно, можно ли его считать человеком, попавшим в беду? Ведь он в беде, верно? Верно! Еще в какой беде! Он загнан в угол, и, как ни прискорбно это осознавать, в этот угол он загнал себя сам.

Он встал, нашарил на полке брикет чая и, отломив солидный кусок, бросил его в кипяток. По комнате сразу разнесся аромат чайных листьев. Помешав варево, он снял котелок с огня, налил чай в алюминиевую кружку и присел с ней на топчан. Отхлебывая чай маленькими глотками, стараясь не обжечь губы о металл, он устремил взгляд в окошко. День выдался чудесный: солнечный и безветренный. В такие дни приятно побродить по лесу, загребая ногами прошлогодние листья, с хрустом ломая тонкие ветки, наломанные за зиму ветрами. И добычу выслеживать хорошо. После недавнего дождя на земле остаются четкие следы, а отсутствие ветра позволяет охотнику оставаться незаметным для чуткого нюха дичи.

Только сегодня он не охотник. Он дичь, которой все прелести погоды идут во вред. Он дичь, а это значит, что скоро его тело пронзит пуля. Сегодня, завтра ли — это всего лишь вопрос времени. Главное, что он понимает, что это произойдет. Он ждет. Ждет, когда они придут, как ждали эти ублюдки, с которыми он расправился. А ведь совсем недавно они наслаждались жизнью. Ходили на работу, пожимали руки коллегам, здоровались с соседями, целовались с возлюбленными… В отличие от Лизы. И что с того, что они живые люди? Неужели они лучше Лизы? Неужели она не заслужила право ходить на работу, пожимать руки коллегам и целоваться с возлюбленным? Неужели мало горя выпало на ее долю, чтобы эти твари имели право лишить ее жизни? Неужели нет на свете справедливости?

Да, он поступил правильно, не стоит в этом сомневаться. А то, что теперь придется расплачиваться за свои поступки? Ну и пусть, все равно он не обрел бы покоя, если бы не попытался восстановить справедливость. Ведь он пытался, верно? Он десять лет убегал от того, что должен был сделать еще тогда, в шестьдесят пятом. Десять лет жизни коту под хвост. Десять лет терзаний, угрызений совести и недовольства собой. Именно из-за этого он профукал свою жизнь. Не смог удержаться на службе, не сумел создать семью, родить детей. Он просто не мог позволить себе жить тогда, когда девушка, доверившая ему свою судьбу, ушла в небытие. Лиза…

Он закрыл глаза, и перед его мысленным взором возникло лицо девушки. Молодое, свежее, каким и должно быть лицо семнадцатилетней красавицы. Лиза была очень красивой, это все признавали. Быть может, поэтому с ней и произошло несчастье. Быть может, будь она чуть менее привлекательной, она бы не попала в беду. Но случилось то, что случилось. Ее красивое одухотворенное лицо, ее стройная фигурка, ее не по возрасту округлые женственные формы притягивали взоры всех мужчин. Притянули они и взор того, кто надругался над девушкой, унизил ее, втоптал в грязь ее достоинство и вдобавок ко всему наградил потомством!

С Лизой они были знакомы с раннего детства. Их отцы вместе охотились, а матери обменивались рецептами пирогов еще в те времена, когда Лиза и Паша еще лежали в колыбельках. Позже, когда малыши чуть подросли, они стали лучшими друзьями. Они делились друг с другом игрушками, закапывали «секретики» во дворе, отыскивая самые затейливые фантики и выбирая самые гладкие стеклышки. Учиться они пошли в разные школы, но связи не потеряли. Они дружили так, как могли дружить только подростки.

Когда они доросли до периода жениховства, в любовь их дружба не переросла. Впрочем, это изречение верно только для Лизы. Это она не воспылала страстью к Паше, он же втайне боготворил подругу и был уверен, что рано или поздно девушка поймет, что ей не нужен никто, кроме лучшего друга Паши. Он мечтал о ней весь десятый класс. Мечтал и днем и ночью, а когда Лиза начала встречаться с другим, назло ей записался в Ленинградскую мореходку. Он хотел показать ей, что тоже свободен в своем выборе, но этот поступок был продиктован и другим желанием: он хотел, чтобы, оставшись без него, девушка осознала, как ей его не хватает.

Первые полгода в мореходке дались ему с большим трудом. Разлука с любимой разъедала душу, не помогали ни письма, которые они писали друг другу каждую неделю, ни телефонные звонки, оплаченные Павлом из курсантской стипендии. Он едва дождался зимних каникул, когда курсантов на полных двенадцать дней распустили по домам. В Москву он летел как на крыльях! Мысленно подгоняя поезд, который, как ему казалось, еле тащит ржавые колеса по рельсам. Приехав в столицу, он прямо с вокзала помчался к ней, представляя их встречу. Но то, что ждало его в доме Лизы, он не мог себе представить даже в самом страшном сне.

Прошло десять лет, а он помнил тот день до мельчайших подробностей, как будто это происходило вчера. Взлетев на третий этаж, он вдавил кнопку звонка и не отпускал до тех пор, пока не услышал за дверью торопливые шаги. Дверь открыла сама Лиза. Увидев Павла, она бросилась ему на шею и разрыдалась. Сердце радостно забилось в груди: вот оно! Разлука сделала свое дело, и Лиза поняла, что любит его. Любит сильно, до слез!

Он поднял девушку на руки и отнес в комнату. Ее родителей дома не оказалось, и Павел даже не задумался о том, почему так вышло, почему в разгар новогодних приготовлений девушка осталась в квартире одна. Для него было важно лишь то, что она его любит, она скучала по нему. Чего еще ему желать? Нет, он не собирался воспользоваться ситуацией. Ему всего восемнадцать, а ей и того меньше, у них впереди вся жизнь. Не стоит торопиться.

Его иллюзии разбились в то мгновение, когда Лиза произнесла первую после долгой разлуки фразу. То, что она сказала, тяжелым камнем легло на сердце, которое секунду назад готово было выпрыгнуть из груди от радости. «Я беременна». Слово упало, а вместе с ним упало и сердце Павла. Как? Почему? За что? Вопросы метались в мозгу, не находя выхода, и его молчание подстегнуло девушку начать сбивчивый рассказ. Павел не все услышал из того, что она говорила. Обрывочные фразы: не хотела, взял силой, боль и стыд, шестнадцать недель, и вновь это роковое слово «беременна».

В какой-то момент он отстранился от нее, подошел к окну и устремил невидящий взгляд в окно. Там, во дворе, носилась ребятня. Мальчишки лет десяти строили из снега крепость, девочки суетились неподалеку, поддразнивая пацанов. «Такая простая, незатейливая жизнь, — подумал он, глядя на детей. — Куда все это уходит?» Эта идиллическая картина счастливого детства помогла ему вернуться к реальности, позволила мыслить трезво. «Должен быть выход. Выход всегда есть», — это была первая здравая мысль после того, как он перешагнул порог квартиры Лизы. А ведь и правда есть! Он повернулся к девушке и заявил: мы должны пожениться. Так просто, как будто готовился произнести эту фразу сто лет.

Реакция Лизы его озадачила. Она вновь залилась слезами и заявила, что не собирается выходить замуж и однозначно не собирается рожать этого ребенка. А затем она обратилась к нему с просьбой, отказать в которой у него не хватило духа. Она попросила найти ей врача, который помог бы избавиться от ребенка. Как ни был молод Павел, он знал, что на поздних сроках беременности врачи не станут удалять плод. Шестнадцать недель — это много или мало? Он не знал, но подозревал, что разумные сроки пропущены. Первым порывом было отказать, заставить ее передумать. Но первый порыв на то и первый, что за ним приходит второй, третий, тридцатый…

В итоге он пообещал Лизе, что найдет врача, который сделает все как хочет девушка. И он нашел. Он как одержимый гонялся по московским филиалам акушерско-гинекологических консультаций, пытаясь найти того, кто поможет его возлюбленной. И в одном из «крестовых походов» ему повезло. Когда он в тысячный раз приставал к врачам и медсестрам с просьбой посоветовать врача, к нему подошла медсестра и, отведя в сторону, сказала, что может помочь. Она была немолода, по меркам Павла, лет сорока, может, больше, и это обстоятельство внушало надежду, что все получится. Ведь женщина в возрасте должна понимать в таких делах больше, чем сопливый юнец, неделю назад справивший совершеннолетие.

Медсестра велела прийти через три дня, что они с Лизой и сделали. Во дворе женской консультации их встретила та самая медсестра и еще одна женщина. Ненамного старше Лизы, она казалась деловитой и вполне профессиональной. Молодая озвучила таксу — двадцать пять рублей, и Павел без заминки выложил требуемую сумму. Затем молодая подхватила Лизу под ручку, а Павлу велела возвращаться домой и ждать, что он и сделал.

Лиза вернулась домой в тот же день. Она позвонила Павлу и сообщила, что все закончилось. Радости в ее голосе он не услышал, да и не ждал этого. Он решил дать девушке пару дней оправиться, поэтому следующие сорок восемь часов ее не беспокоил. На третий день он приехал к Лизе, и ее мать, захлебываясь слезами, рассказала, что девушку увезли в больницу с высокой температурой и в беспамятстве. Это оказалось осложнение после перенесенного аборта. Воспаление внутренней стенки брюшной полости в результате использования грязных инструментов, так сказал матери Лизы врач Первой градской больницы. Острый перитонит с перфорацией матки унес жизнь Лизы за семьдесят два часа. Его Лизы, его любви, его друга не стало…

А что же он? Похоронив девушку, он вернулся в Ленинград и с головой погрузился в учебу, вот что сделал он. Ни матери Лизы, ни ее отцу, ни своим родителям, ни одной живой душе он не признался в том, что сам, своими руками отправил любовь всей своей жизни под нож мясника. Он и сам долгое время не признавал этого факта. Лиза хотела сделать аборт, не он, так он себя утешал, когда тоска по девушке становилась совсем невыносимой. Он предлагал ей другой выход, он собирался на ней жениться и воспитывать ребенка как своего. Почему, ну почему она отказалась? Быть может, она не хотела замуж именно за него? Быть может, Лизину любовь он всего лишь придумал? Ведь это был ее выбор, верно? Она предпочла рискнуть собственной жизнью, только бы не выходить за него замуж, так получается?

Прозрение пришло гораздо позже. И этот момент он тоже помнил так четко, как будто это было вчера. Он стоял у обеденного стола в своей холостяцкой квартире, сжимал в руке бутылку «Столичной» по три шестьдесят две за штуку, и в голове вдруг что-то щелкнуло. «А ведь я ничего не сделал, чтобы отомстить за смерть Лизы», — фраза буквально врезалась в мозг, опаляя и выжигая все внутри, как клеймо выжигает верхний слой кожи животных. С того момента прошло три года, и все это время он мечтал о том, как вернется в Москву, отыщет виновных и накажет. И вот он здесь. Старуха медсестра мертва, молодая ассистентка мертва, и самый главный мясник, этот недоносок хирург-офтальмолог, тоже мертв. Что дальше?

* * *

Барышников и Акимов пробирались сквозь дикий кустарник, на котором едва начали раскрываться молодые листочки, но не замечали ни красоты весеннего леса, ни теплых послеобеденных солнечных лучей, лениво пригревающих природу. Шли они медленно, соразмеряя свои возможности с возможностями престарелого лесника. Выглядел он так, как будто был готов в любую минуту испустить дух, и оперативники только диву давались, откуда в тщедушном теле берутся силы идти по бездорожью так долго и с таким завидным упорством. Если бы оперативникам было дано выбирать себе провожатого, они бы ни за что не остановили свой выбор на дядьке Савелии, как тот велел себя называть. Но выбора у них не было, потому что дядька Савелий, которому месяц назад стукнуло девяносто, оказался единственным человеком, способным вывести их на преступника.

После неудачи в доме Потехина оперативники поехали на квартиру к Павлу Скворцову, не слишком надеясь на положительный исход. Приехав к нему домой, они остановились у подъезда пообщаться с вездесущими старушками, как воробьи облепившими скамейки возле нужного им подъезда. Пока они пытались выяснить, проживает ли еще в их доме Скворцов, дверь подъезда открылась и на крыльцо вышел молодой человек. Выглядел он совершенно нормально: короткая стрижка, аккуратная, отстиранная и выглаженная одежда, располагающее лицо, на котором добротой светились небесно-голубые глаза. Он прошел мимо старушек, вежливо поздоровавшись с ними, и оперативники даже не заподозрили, что он и есть разыскиваемый ими подозреваемый. Только когда парень завернул за угол, одна из болтливых старушек, прервав свой же монолог о дефицитном кофе, который она умудрилась «урвать по случаю» в кулинарии, глядя на оперативников невинными глазами, спросила:

— А вы разве не к Пашке Скворцову приехали? — И, получив утвердительный ответ, огорошила: — Тогда вы опоздали. Вон он, на остановке уже стоит.

Оперативники проследили за указующим перстом старушки и не сговариваясь рванули за подозреваемым. Увы, им не повезло. Как раз в тот момент, когда они выбежали на проезжую часть, от остановки отъехал автобус. Павел Скворцов стоял на задней площадке, прижавшись лицом к стеклу, и улыбался. Оперативники не растерялись. Энергично размахивая руками, они остановили легковую машину и приказали водителю следовать за автобусом. Водитель оказался не очень понятливым и только через пять долгих минут сообразил, что от него требуется. Когда машина догнала автобус, Павла Скворцова в салоне не оказалось. Водитель, недовольный тем, что его остановили, долго не желал признаваться, что высадил пассажира в неположенном месте, и только когда капитан Барышников пригрозил отвезти его в участок, выдал нужную информацию.

Естественно, в том месте, где водитель высадил Скворцова, оперативники никого не нашли. Пришлось им возвращаться в отдел несолоно хлебавши. Доложив обстановку подполковнику Устинову, оперативники добились у него разрешения установить у дома Скворцова наружное наблюдение и сами двое суток по очереди караулили подозреваемого. В квартиру Скворцов не вернулся, как не появился и в электромеханическом цеху завода «Компрессор», где работал разнорабочим. Тогда оперативники поняли, что потеряли Скворцова основательно.

К концу вторых суток оперативники получили ордер на обыск квартиры Скворцова и там нашли неопровержимые доказательства его причастности ко всем трем убийствам. Это казалось странным и нелогичным, но Скворцов не избавился от кортика, которым истязал Егорова и Рогозину. Их кровь обнаружили и на плохо промытом лезвии, и на рукоятке кортика. Кроме того, оперативники нашли в записной книжке имена Зинаиды Инихиной, Натальи Рогозиной и Станислава Егорова. Возле каждой из фамилий Скворцов поставил жирный крест, и не чем-нибудь, а собственной кровью. В дальнем углу шкафа Барышников обнаружил ученическую тетрадь в коленкоровой обложке, какие в быту называли общими. Тетрадь оказалась дневником Павла Скворцова, в котором он излагал свои мысли и чувства, включая события тех дней, когда совершил убийства. Забрав улики в отдел, оперативники в очередной раз отправились на доклад к Устинову.

Посоветовавшись с подполковником, следователь Даниличев, не дожидаясь истечения положенных в таких случаях трех суток, объявил Скворцова в розыск. Телеграф во всех отделениях милиции города Москвы и Подмосковья буквально накалился от объема передаваемой информации. Дежурные части во всех уголках столицы принимали телеграфные сообщения, старательно записывали приметы разыскиваемого и тут же передавали дальше. Курьерская служба за сутки объехала все отделения, развозя спецпакеты со снимками Скворцова. После посещения квартиры у оперативников на руках был вполне приличный снимок Скворцова, им они и воспользовались. Фотолаборатория милицейского подразделения Хамовников работала по двенадцать часов, изготавливая необходимое количество копий.

Милицейские патрули, члены добровольной народной дружины, участковые уполномоченные и партийные активисты крупных организаций, расположенных в Октябрьском районе Москвы, за сутки оклеили весь город листовками с изображением подозреваемого и просьбой к жителям города обратиться в ближайший отдел милиции, если вдруг кто-то из них увидит беглеца или узнает, где тот прячется.

Два дня телефоны в дежурных частях захлебывались переливчатыми трелями, но ни одного стоящего звонка не поступило. А на третий день в отделение Хамовников вошел седовласый старичок, велел всем называть его дядькой Савелием и поинтересовался, кто из милиционеров разыскивает беглеца. Его сразу провели к капитану Барышникову. В кабинете оперативников Савелий вдруг оробел.

— Это, значит, тута вы преступников держите? — неловко присев на краешек стула, предложенного Барышниковым, полюбопытствовал он.

— Нет, дедуля, здесь мы преступников не держим, — пряча улыбку, заверил Барышников. — Для этих целей у нас есть специальные комнаты в подвальном помещении.

— В подвале, значит? Ну, ну, — дядька Савелий поежился. — И его, значит, в подвале запрете?

— Кого — его? — уточнил Барышников.

— Да парнишку этого, беглеца, — пояснил дядька Савелий.

— Чтобы его в подвал засадить, его для начала найти нужно, — резонно заметил старлей Акимов.

— Так чего его искать-то, когда он вон… в лесу сидит, — выдал дядька Савелий.

— В каком лесу, дедуля? — не особо доверяя зрению и памяти старика, улыбнулся Барышников.

— Я тебе не дедуля, — обиделся старик. — Я дядька Савелий и прошу обращаться ко мне почтительно. А тот лес, который вам нужен, в Орехово-Зуево. Всем известно, что там лучшие охотничьи угодья, если собираешься поохотиться на вальдшнепа.

— Далековато забрались, дядька Савелий, — сделав вычисления, заметил Барышников. — И что же, вы в Москву специально за этим приехали?

— А то как же, — согласился дядька Савелий. — Вчерась к дочери наведывался, с правнучками понянчиться, вечером домой на пригородном поехал. Там на вокзале вашу бумажонку и увидел. Посмотрел и забыл, мало ли в вашей малахольной Москве преступников водится. Уехал домой, значит, а утром пошел угодья обходить. Я в Орехово-Зуевских лесах егерствую, если вам еще неизвестно. Так вот, обходил я, значитца, угодья, и возле старой землянки его и приметил.

Барышников порылся в бумагах, устилающих рабочий стол, выудил из кипы бумаг снимок Скворцова и, поднеся поближе к лицу старика, спросил:

— Про этого парнишку разговор идет?

— Ты мне, мил человек, бумажонкой своей в морду не тычь, — старик отвел руку капитана от своего лица. — Зрение у меня что надо, с пятидесяти метров в двухкопеечную монету из двустволки попадаю. И память, заметь, отменная, особенно на лица. Раз увижу, уже не забуду.

— Ладно, с анатомическими особенностями вашего организма мы ознакомились, — проговорил Барышников, возвращая снимок на место. — Теперь поговорим о том, при каких обстоятельствах вы видели подозреваемого.

— При обстоятельствах? — дядька Савелий нахмурился, пытаясь перевести витиеватую речь капитана на простой язык деревенских жителей. — Это, значитца, что он делал, верно?

— Верно. Что делал он, и что в этот момент делали вы, — вежливо пояснил Акимов, вступая в разговор.

— Так я ж говорю: угодья осматривал, — дядька Савелий осуждающе покачал головой. — Вот ведь правду говорят: кто с первого раза не понял, тот и с тридцатого не поймет.

— А вы все же повторите, — попросил Акимов. — Сделайте снисхождение и не спеша все расскажите. Глядишь, и до нас дойдет.

— Ну, ладно, сделаю это ваше схождение, — коверкая сложное слово, смилостивился дядька Савелий и начал рассказ издалека: — В моей работе лениться нельзя, это вам не за столом писульки кропать. Хороший егерь ни на день свои угодья без присмотра не оставляет. Мы, егеря, за всем следим: кормушки по лесу понатыкать, чтобы зверям было чем поживиться, подсчитать, сколько в новом сезоне зверья ожидать, чтобы потом люди поумнее нас эти, как их там, квоты на отстрел определили. Если в лесу больные или чересчур борзые звери завелись — будь готов к отстрелу. Хижины егерские, по-умному кордоны, значитца, в порядке содержи, кормами их загрузи. Одним словом, работы невпроворот. Но больше всего забот у егеря в сезон охоты, особливо в весенний. У нас ведь как: всякому зверю, всякой птице свой сезон. Так закон гласит, и нарушать его никому не позволительно. А иные охотнички всё норовят в неурочное время свои пукалки расчехлить. Это я про ружья говорю.

— Мы поняли, — терпеливо заверил Акимов. — Продолжайте.

— Я и продолжаю. — Дядька Савелий поправил брючину, одернул полы пиджака, хоть в этом и не было необходимости, и продолжил: — Сейчас, значитца, у нас сезон вальдшнепа. Это птица такая хитрая. Днем по лесным чащам скрывается, а кормится в сумерках либо на рассвете, поближе к водице перебираясь. Добыть вальдшнепа непросто, но ценно, авторитетно, значитца, среди охотников. Многих азарт в это время в лес гонит, а моя задача — за ними догляд иметь. Чтобы не браконьерствовали, а охотились честь по чести. А напал на браконьера, так останови его, дичь незаконную конфискуй, а негодяю штраф выпиши. Вот такая работа.

Дядька Савелий замолчал, задумчиво глядя в пол. Капитан Барышников бросил утомленный взгляд на Акимова и обратился к егерю:

— И что, наш беглец охотится на вальдшнепа?

— Чего? — дядька Савелий встрепенулся. — Охотится? Нет, какое там! Охоте на эту птицу долго учиться надо, а парень ваш еще сопляк. Если тридцатник отшагал по белу свету, то и хорошо, а может, и этого еще не оттрубил.

— Так зачем тогда вы нам все это рассказываете? — спросил Барышников.

— Чтобы картину обрисовать. Сами же просили, — возмутился дядька Савелий.

— Ладно, черт с вами, рассказывайте как считаете нужным, — сдался Барышников.

— Ну, так вот! Иду я, значитца, по южной стороне просеки, подмечаю, что где творится, — невозмутимо продолжил дядька Савелий. — Гляжу, что за черт? В демидовской землянухе труба дымит! Кому, думаю, вздумалось к Демидычу наведаться? Не иначе как браконьеры проклятущие.

— Почему обязательно браконьеры? — не удержался от вопроса Барышников. — Может, охотники за вальдшнепом пожаловали.

— Э, мил человек, сразу видать, что в охоте ты что моя баба покойная в стряпне. Вроде и возилась у плиты, а пожрать мужику нечего, — дядька Савелий засмеялся скрипучим старческим смехом, довольный своей шуткой.

— Что не так с моим предположением? — смеясь в унисон со стариком, переспросил Барышников.

— Да то и не так, что ума тебе не хватило понять, — наставительным тоном сообщил дядька Савелий, — что вальдшнепа в той стороне ты днем с огнем не сыщешь. Твержу же тебе в сотый раз: вальдшнеп воду любит, влажные места, а от демидовской землянки ближняя вода в двадцати километрах. На кой ляд хорошему охотнику так далеко от воды забираться, если есть охотничьи дома и поближе?

— Двадцать километров? Ого! Видно, Орехово-Зуевский лес велик, — присвистнув, проговорил Акимов.

— Почти сто тыщ гектаров, — невозмутимо отчитался старик. — Семьдесят два километра с севера на юг и пятьдесят с лихом с востока на запад.

После заявления старика присвистнул и Барышников.

— Солидно, — прокомментировал он.

— В самую точку, — довольный произведенным эффектом, старик снова засмеялся, но, спохватившись, продолжил: — Так вот, о демидовской землянке. Остановился я, значитца, поодаль. За кустами спрятался и жду. Вдруг, думаю, выйдет охальник из берлоги, я хоть мельком гляну, с кем дело иметь придется. Долго простоял, аж колени затекли, но дождался. Вышел он, чтобы опивки из кружки на землю выплеснуть. Тут я его и разглядел.

— И сразу узнали? — удивился Барышников.

— А чего ж не узнать? — в свою очередь удивился дядька Савелий. — Накануне ж вечером его рожу на писульках ваших разглядывал.

— Место, где он прячется, показать сможете? — переходя на серьезный тон, спросил Барышников.

— А чего ради я, по-твоему, сюда притащился? Лясы с тобой поточить? — съязвил дядька Савелий. — Собирайте манатки, поведу вас к вашему беглецу.

Так Барышников и Акимов оказались в Орехово-Зуевских лесах. Первым порывом капитана было доложить подполковнику и организовать группу захвата в качестве подкрепления, но старик заартачился. Не поведу, говорит, по своим лесам орду с пистолетами. Они, мол, всех зверей распугают, охотников подстрелят, а беглеца упустят. Такой толпой в лес на охотника идти — все равно что воду в решете таскать. Подумав, Барышников вынужден был с ним согласиться. Чем больше народу, тем больше шансов, что преступник, укрывшийся в охотничьем домике, услышит их и сбежит, а судя по тому, что он вообще там оказался, места ему знакомы куда лучше, чем любому из оперативников. Пришлось на свой страх и риск идти без поддержки, и теперь, спустя два часа хода по глухим местам, капитан сожалел о принятом решении.

— Долго еще? — бросив взгляд на часы, обратился к старику Барышников.

— Экий ты нетерпеливый, мил человек, — пожурил капитана дядька Савелий. — Никак устал?

— Есть немного, — не стал юлить Барышников.

— Ладно, привал, — скомандовал провожатый и первым опустил старые кости на поваленное дерево.

Барышников и Акимов опустились прямо на землю. Оба с трудом переводили дыхание, несмотря на то что темп ходьбы был не слишком резвый. Старик снял заплечный мешок, вынул из него флягу с водой, открутил крышку и с наслаждением отпил большой глоток. После того как утолил жажду сам, он протянул флягу Барышникову. Тот сделал пару глотков и поделился с Акимовым.

— Далеко от нас демидовская землянка? — возвращая флягу старику, поинтересовался Акимов.

— А вон за той просекой, — махнул рукой старик. — Метров пятьсот осталось.

Барышников посмотрел в направлении, указанном стариком. Впереди тянулась густая полоса смешанного леса: березы, осины и дубы здесь перемежались с соснами, кое-где разбавленными островками ельника. Никакой просеки он не увидел, но решил поверить старику на слово. «Значит, все, конец пути, — как-то отстраненно подумал он. — Удастся ли нам застать Скворцова врасплох?»

— Ну все, хватит прохлаждаться, — вновь скомандовал дядька Савелий, поднимаясь с бревна. — Теперь пойдем напрямки, старайтесь шагать след в след со мной, чтобы ветками не хрустеть. — Он с сомнением посмотрел на оперативников и покачал головой: — Ох, чует мое сердце, не сладить вам с охотничьими секретами.

— Выбора у нас нет, дядька Савелий. — Барышников достал из наплечной кобуры пистолет и переложил его в карман брюк. — Мы столько уже прошли, что теперь обратной дороги нет.

— Выбор всегда есть, — выдал заезженную фразу дядька Савелий. Он смотрел мимо Барышникова, и тот никак не мог понять, что таится в его взгляде.

— Выкладывай, дядька Савелий, что задумал? — бросил Барышников, до конца не уверенный в том, что старик и правда что-то задумал.

— Есть одна мыслишка, — старик прищурился. — Да вот не знаю, стоит ли делиться?

— А ты попытайся, — предложил Барышников.

Старик смерил его взглядом, затем перевел оценивающий взгляд на Акимова, чуть помедлил и произнес:

— Хочу сам с вашим беглецом поболтать.

— Чего-чего? — опешил Барышников. — Решил вместо нас преступника задержать? Во дает старик!

— Я тебе не старик, — одернул капитана дядька Савелий. — А мысль моя светлая. Подумай сам, может, и до тебя дойдет.

— А ведь он прав, капитан, — вступился за старика Акимов. — Мы с тобой под лесные тропинки не заточены, это факт. До землянки идти пятьсот метров, а мы уже убедились, что шума от нас как от стада кабанов. А дядька Савелий подберется к домику бесшумно. К тому же у него все основания здесь находиться. Увидев егеря, Скворцов не станет паниковать, потому что знает работу егерей, верно? А уж когда он бдительность Скворцова усыпит, пошумит там возле домика, тогда и мы поближе подобраться сумеем.

— Не могу я его жизнью рисковать, — резко оборвал напарника Барышников. — А если преступник вооружен? Пойми ты, старик, Скворцов в отчаянии и терять ему нечего. Он уже пришил троих, за это ему вышка светит. Ему тебя грохнуть от нечего делать.

— Я тебе не старик, — упрямо повторил дядька Савелий. — И ты меня воровским жаргоном не стращай. Я четыре войны прошел, начиная с русско-японской и заканчивая Отечественной. Четырежды был ранен, и это только в Гражданскую. Неужели ты думаешь, что меня испугает какая-то пукалка в руках молокососа?

— Воевал не воевал, а я, как старший группы, не могу позволить тебе под пули идти, — упорствовал Барышников.

— А рисковать упустить преступника, значитца, можешь? — прищурившись, осведомился старик.

— Это наш шанс, Илья, — негромко, но убежденно проговорил Акимов. — Решайся, капитан.

Барышников долго молчал, взвешивая все за и против. Наконец тяжело вздохнул и произнес:

— Ладно, старик, действуй.

На этот раз против «старика» дядька Савелий возражать не стал. Он закинул мешок на плечо и махнул рукой, отдавая команду следовать за ним. Добравшись до просеки, они снова остановились. Перед ними открылся вид на небольшую поляну, в глубине которой расположился крохотный охотничий дом, именуемый в среде охотников демидовской землянкой. Старик зарядил двустволку, повесил ее на плечо и открыто зашагал к домику. Оперативники достали табельное оружие и приготовились стрелять при малейшей угрозе. Не доходя до землянки метров тридцать, старик остановился и громко прокричал:

— Эй, в землянке! Выходи!

Ему никто не ответил, но старик заметил движение в окне и снова закричал:

— Это егерское землевладение! Выходи, тебе говорят! Именем закона, который я представляю, приказываю тебе выйти! — Он перевел дыхание и выдал еще одну фразу: — Если ты охотник, покажи охотничий билет и разрешение на оружие.

На опушке Барышников и Акимов затаили дыхание: выйдет — не выйдет? Но у старика получилось. После второго окрика дверь землянки открылась и в дверном проеме показался парень. Старик не ошибся, это был Павел Скворцов. Он скрестил руки на груди и негромко произнес:

— Чего шумишь? Я никакого закона не нарушал, у меня и оружия нет. Можешь зайти, проверить.

— А чего же ты тогда в моем лесу ошиваешься? — задал резонный вопрос дядька Савелий.

— Да так, былые деньки вспомнить захотелось, — ответил Скворцов. — Раньше я сюда с батей ходил. Давно это было, в далеком детстве.

— Вспомнил? — спросил старик.

— Чего?

— Деньки, говорю, вспомнил?

— А, да. Деньки… — по лицу Скворцова пробежала тень. — Думаю, вспомнил.

— Тогда собирай вещички и возвращайся туда, откуда пришел, — приказал дядька Савелий.

— Разве есть закон, запрещающий отдыхать в охотничьем домике, если ты не охотишься? — удивленно спросил Скворцов, поведение егеря ему было непонятно.

— Может, и нет, да только мне такое не по душе, — заявил старик. — Проваливай, тебе говорят.

— А то что? Пристрелишь меня? — Скворцов усмехнулся, настроение его резко изменилось. От былой ностальгии не осталось и следа, ее место заняла горечь и опустошенность. — Ну давай, дед, стреляй. Все равно моя жизнь кончена.

— Это откуда такие выводы, малец? Мне вот девяносто, а я все еще мечтаю годиков пять небо покоптить. А тебе сколько? Двадцать пять? Тридцать?

— Двадцать восемь, — послушно ответил Скворцов.

— Двадцать восемь… Хороший возраст. Вся жизнь впереди, а ты, значитца, на тот свет собрался? — старик покачал головой. — Не рановато ли?

— По мне, так в самый раз, — Скворцов передернул плечами. — Давай, дед, стреляй уже, и покончим с этим делом.

В этот момент Барышников подал сигнал и вместе с Акимовым бросился вперед через поляну. От неожиданности Скворцов отпрянул, но в дом не забежал. Он видел, как приближаются оперативники, видел и оружие в их руках. Он понимал, что пришли они по его душу, но на него навалилась такая усталость, что какое-то время он не мог ни думать, ни говорить, ни действовать. Секунды утекали как песок сквозь пальцы, оперативники приближались, а он стоял и смотрел на происходящее как бы со стороны.

— Куда летите, малахольные? — закричал дядька Савелий, и этот крик «разбудил» Скворцова.

Он вильнул в сторону, в два прыжка достиг старика, правой рукой вырвал у него ружье, а левой с силой прижал старика к себе, обхватив шею удушающим захватом.

— Стоять! — ледяным тоном приказал Скворцов. — Стоять, или я его прикончу!

Барышников и Акимов резко остановились. Старик растерянно моргал и пытался что-то сказать, но воздух с трудом проникал сквозь сдавленное горло, и слов разобрать не удавалось. Барышников вглядывался в лицо Скворцова и видел, что тот находится на грани срыва.

— Не дури, парень, — мягко произнес он. — Ты же знаешь, этот старик ничего плохого тебе не сделал. Отпусти его, и мы поговорим.

— Стой где стоишь, — повторил Скворцов, но голос его дрогнул. Слова о невиновности старика его задели, и Барышников это почувствовал.

— Давай, парень, опусти ружье и отпусти старика, — увещевал он. — Я знаю, те люди тебя обидели. С тобой обошлись несправедливо, но все это в прошлом. Наталья не стоит того, чтобы за нее погибать.

— Наталья? При чем тут Наталья? — теперь во взгляде Скворцова читалось искреннее недоумение.

— Ну как же? Ведь она тебя бросила, предпочла тебе Егорова, — начал Барышников и почти сразу по выражению лица Скворцова понял, что попал впросак.

— Бросила? Наталья меня бросила? Так вот что вы подумали! — от возмущения Скворцов непроизвольно сильнее сдавил горло старика. — Вы думаете, я убил их всех из-за неразделенной любви?

— Да, мы так решили, — голос Барышникова пошел по восходящей. — Разве мы ошиблись? Если это так, просвети нас: чем твои жертвы заслужили смерть?

— Они убили мою подругу! — выкрикнул Скворцов. — Убили! Где вы были тогда? Почему не гонялись за ними по городу, как гоняетесь теперь за мной? Почему не восстановили справедливость?

— Подругу? Ты в этом уверен, парень? — Барышников был озадачен, но сейчас его больше беспокоила судьба старика. Лицо дядьки Савелия стало пунцовым, губы едва шевелились, и Барышников опасался, что еще чуть-чуть, и тот либо задохнется от нехватки кислорода, либо заработает инфаркт от страха. — Что ж, отпусти старика и расскажи нам о своей подруге.

— Ее звали Лиза, — громче прежнего выкрикнул Скворцов. — Ей было всего семнадцать, а эти твари убили ее меньше чем за три червонца! А я… я сам отдал эти деньги. Оплатил убийство моей девочки, моей Лизоньки…

Хватка Скворцова ослабла, он весь сотрясался от рыданий, но продолжал сжимать горло егеря. Барышников и Акимов растерянно наблюдали за истерикой молодого человека, не в силах произнести ни слова. Получив возможность дышать, дядька Савелий мягко дотронулся до рукава Скворцова, высвободил шею, прижал его к себе и начал гладить парня по волосам. При этом он тихонько приговаривал:

— Поплачь, мальчик, поплачь. Вот увидишь, тебе полегчает.

Сбросив оцепенение, Барышников подбежал к старику, тронул его за плечо и негромко проговорил:

— Отойди, старик, пришла наша очередь.

Дядька Савелий разжал объятия, Барышников быстро защелкнул наручники на запястьях Скворцова и, подхватив его под локоть, повел прочь от землянки.

— Я тебе не старик, — еле слышно бросил вслед егерь.