Сглатываю, оглядывая людей за столом, которые выжидающе на меня смотрят.

– Что там? – нетерпеливо спрашивает ЭйДжей, не сводя глаз с конверта.

Дрожащими руками я распечатываю письмо. Там всего одна страница – такая же, как те, что я получала год назад. Из того же дневника. Тот же почерк. И начинается она с оборванного предложения.

В ступоре смотрю на эти слова, пытаясь вспомнить, чем начиналась фраза в письме, которое я не перечитывала уже много месяцев.

– Кензи, ну же! Что там? – торопит меня ЭйДжей.

В памяти медленно встает последнее послание от мамы: она в доме Джона, беременная, и хочет бросить моего отца. Текст обрывался вот где:

Снова смотрю на страницу, которую держу дрожащими руками.

Возможно, Бен не имеет к тебе никакого отношения.

– Можно?

Я поднимаю глаза на Джона и рефлекторно протягиваю ему страницу, не в силах отвести от него взгляд.

Джон всегда был рядом с мамой в Олд-Боу. К нему она обратилась за помощью. И он пообещал ей помочь.

– Прощу прощения, – говорю я, вставая так резко, что мой стул падает.

– Маккензи… – Голос Джона долетает до меня уже у входа в ванную.

Запираю за собой дверь, поворачиваю кран и крепко зажмуриваюсь. Мне трудно дышать, но еще трудней осознать правду, внезапно бьющую прямо в лицо.

– Не может быть, – шепчу я, глядя в зеркало и пытаясь отыскать в отражении черты моего отца.

Слезы текут у меня по щекам. Пробую сделать глубокий вдох, но грудь словно сдавило железными клещами, а кровь так и стучит в ушах.

Мне надо успокоиться, но руки продолжают трястись, и ледяная вода из крана, под которую я их подставляю, нисколько не помогает.

Все еще дрожа, я открываю шкафчик над раковиной. Мне нужно обезболивающее или снотворное – что угодно, лишь бы усмирить нервы. На средней полке несколько флаконов, включая лекарства по рецепту, но я как зомби смотрю лишь на один – со знакомым названием на этикетке.

Я не поняла бы, что это, если б мне не прописали такое же лекарство от моего наследственного заболевания, обычно передающегося от одного из родителей.

Мой рот распахивается в безмолвном «ох!». Воспоминания мечутся в голове, как рой насекомых, – мамино письмо, где она рассказывает, как явилась к Джону с бутылкой виски. И ее слова из последнего письма:

Я помню, как Джон смотрел на меня после лекции, когда спросил о моем здоровье и я ему рассказала про заболевание. В его глазах была не жалость, а шок от осознания, что он страдает той же болезнью. И ведь он уже знал, что я – дочь Элизабет.

Слезы продолжают течь, пока я, зажмурившись, заново проживаю те чувства, что испытывала на суде – в первую очередь ненависть к отцу за то, что он сделал с мамой. Ненависть была настолько острой, что во время посещения в тюрьме я сказала ему: «Мне жаль, что ты мой отец».

Я улыбаюсь сквозь слезы и всхлипываю, силясь понять, что ощущаю сейчас.

– Маккензи? Кензи? – мягким голосом зовет Джон из-за двери, а потом осторожно стучит.

Снова всхлипываю от этого голоса – самого заботливого из всех, что мне приходилось слышать.

– Пожалуйста, открой, – ласково просит он. – Все хорошо. Давай поговорим.

Я отпираю дверь и медленно приоткрываю ее, впуская в свою жизнь новую часть, о существовании которой раньше не подозревала.

Джон стоит с письмом в руках и глядит мне в глаза. В его взгляде боль от моих слез.

Я показываю на флакон с лекарством и, собравшись с силами, говорю:

– Вы знали.

Джон смотрит на листок, потом на флакон, потом на меня.

– Да, – отвечает он еле слышно.

– Когда вы поняли?

– После той лекции. – Он слабо улыбается. – Когда ты рассказала про свою болезнь.

– Так… – Мне не удается сдержать всхлип. – Так вы знали все это время? Но почему же не сказали?

Он с трудом сглатывает.

– Хотел получше с тобой познакомиться. На тебя столько всего навалилось… Тебе требовалось время, Маккензи.

За ним возникает тень, рука нежно трогает его за плечо. Мама.

Она смотрит на него, потом на меня и на флакон. В ее глазах вопрос. Возможно, она пытается понять, что происходит. Хотелось бы мне, чтобы она могла рассказать нам всю историю…

И вдруг мама улыбается и прислоняется щекой к его плечу.

Джон кивает.

– Все будет хорошо, – говорит он, слабо улыбаясь, но взгляд его прежний, тот, что способен угомонить шторм или целую аудиторию студентов. А еще – стереть многие годы лжи. – Давай поговорим, Кензи. Пожалуйста. Время пришло.

Я с улыбкой киваю. Он, она, я – наконец-то все кусочки пазла совпали.

– Да. Давай поговорим.