Часом позже мы съезжаем на знакомую частную дорогу, ведущую к дому моих родителей. В кои то веки мне жаль, что у нас нет соседей: так хоть были бы свидетели. Сама не знаю почему, но у меня паранойя.

Родительский дом приветствует нас зажженным светом на всем первом этаже, ароматами жареной курицы и пирога и зажженными свечами. Бабушка с голливудской улыбкой встречает нас на пороге. ЭйДжей целует ей руку – идеальный джентльмен.

Отец появляется в холле с бокалом виски в руке. Стиснув зубы, я обнимаю его, потом прохожу на кухню и выдыхаю с облегчением, увидев Минну. Чуть ли не в слезах, обхватываю ее сзади обеими руками. Она перестает помешивать морковь на сковороде и улыбается на мое восклицание:

– Как же я скучала!

К сожалению, помощница по хозяйству – единственный человек, которого я сейчас искренне рада видеть в нашем доме.

Присутствует и семейный адвокат – пожилой мужчина, говорящий так, будто он – король Уолл-стрит.

Бабушка приглашает нас с папой в мамин кабинет, где адвокат дает мне подписать очередные бумаги. Быстро просматриваю их – это еще один договор о неразглашении и банковский перевод.

«Посмотрите на нас – счастливая семья», – думаю я с горечью, когда мы наконец рассаживаемся за накрытым столом.

Бабушка велит Минне разлить вино.

– Мне не надо, – говорю ей. – Я что-то плохо переношу спиртное.

Я улыбаюсь, глядя в тарелку, а бабушка смеется.

– Мне тоже не надо, – подхватывает ЭйДжей.

– Эмерсон? Дорогой? Ты не выпьешь с нами бокальчик? – спрашивает бабушка. Адвокат уже приложился к своему вину.

– Нет, миссис Каспер, большое спасибо.

– Надеюсь, ты хотя бы голоден.

– Вообще-то, есть я тоже не могу. – Я бросаю на него удивленный взгляд. – Недавно отравился, до сих пор не пришел в себя. Сухарики и бульон – больше в меня ничего не лезет. Спасибо вам. Маккензи не говорила, что будет семейный ужин. – Он широко улыбается мне, потом смотрит на бабушку и извиняющимся жестом поднимает обе руки. – Простите.

Мне кажется, он просто осторожничает. Серьезно, ему бы следовало стать актером. Он умеет очаровывать людей. Пока я ковыряюсь в тарелке, будто еда и правда отравлена, он не умолкая задает вопросы. Бабушке – про ее дом, и мистера Каспера, и розы. Отцу – про гольф, хотя я почти уверена, что ЭйДжей ни разу в жизни в него не играл.

Когда мы заканчиваем ужинать, ЭйДжей продолжает развлекать бабушку и отца беседой, а я, извинившись, бегу наверх. Но направляюсь не в свою спальню, а в мамину. Включаю свет – и, ошеломленная, застываю в дверях.

Единственное, что осталось в комнате от мамы, – каркас ее кровати с матрасом и туалетный стол, но совершенно пустой. Бросаюсь в гардеробную размером со спальню – там тоже пусто. Из ванной вынесено все подчистую. Мамину комнату полностью выпотрошили.

Во мне волной поднимается гнев. Нетрудно догадаться, что бабушка и отец уничтожили все следы присутствия в доме женщины, притворявшейся Элизабет.

Спустившись вниз, я ни словом об этом не упоминаю. Говорю только с Минной и фальшиво улыбаюсь родным, когда мы с ЭйДжеем усаживаемся в машину.

– Они вычистили мамину спальню, – заявляю ему, как только мы остаемся одни.

– Пропылесосили и протерли?

– Нет, ЭйДжей. Там больше нет ни одной ее вещи. Комната пуста. Абсолютно. Шкафы, ящики, гардеробная – все.

Мы переглядываемся в мрачном осознании: моя семья заметает следы.

И я ничего не могу с этим поделать.