За окнами темнеет, и профессор Робертсон быстро встает включить свет. Он делает это не отводя глаз от писем у себя в руках. Читает их быстро, жадно, одно за другим, перебегая глазами со страницы на страницу. Когда заканчивает последнюю, переворачивает ее на другую сторону, а потом вопросительно глядит на меня.

– Это все. Больше писем нет, – говорю я и жду, пока он торопливо перечитывает их еще раз.

Я знаю, что он чувствует. Знаю, каково это – читать чьи-то потаенные мысли, чужое счастье и боль, смотреть, как мир этого человека распадается на части.

– Теперь, когда вы все знаете, расскажите мне. – Я хочу, чтобы он заговорил. Мне необходимо знать, что он знает. – Что, по-вашему, случилось?

Он качает головой и возвращает письма мне.

– Я понятия не имею.

– Когда вы в последний раз видели ее?

– Ну… в ту ночь, – профессор указывает подбородком на последнее письмо в моей руке, – она сказала мне, что хочет расстаться с Беном.

– Вы об этом не упоминали.

– Это непростая тема. Она хотела объясниться с ним напрямую и посмотреть, сможет ли он измениться. Она и раньше так поступала, и потому была уверена, что ничего не выйдет. И собиралась бросить его.

– До рождения ребенка?

Он кивает.

Обескураженная, я опускаю глаза на письма.

– Она… она спрашивала меня, помогу ли я ей с переездом, – говорит профессор. – Конечно, я бы помог. Она это знала. Знала, что я и финансово ее поддержу, пускай я подрабатывал в нескольких местах и тоже готовился к выпуску. Знала, что я помогу ей с ребенком. Она знала, что может постучаться ко мне в любое время и я ее впущу.

– В таком случае… – Я замолкаю. Похоже, я все неправильно поняла. – Почему же вы не попытались отыскать ее? Когда она вот так внезапно пропала?

– Потому что она сделала мне больно, ясно? Только сегодня она говорила совсем другое, а на следующий день взяла и уехала с ним. И что мне надо было делать? Бен всегда имел на нее влияние. Она прощала его, потому что он сулил ей золотые горы.

– Но вы как-то следили за ней? До того как она умерла? Не хотели с ней поговорить?

– Хотел.

– Вы видели ее фотографии, когда вышла первая книга?

Наши взгляды скрещиваются, и он сглатывает.

– Да.

– И какой была ваша первая мысль?

Его грудь замирает. Я вижу, как он задерживает дыхание.

– Слушай, Маккензи, мне кажется, ты… – Конечно же, он не заканчивает и отводит глаза.

– А как насчет этого? – Я вытаскиваю свой мобильник и нахожу видео с похоронной службы. Прокручиваю до фотографии, которую показывала Дайан Джейкобсон, и протягиваю телефон профессору Робертсону. Слежу за ним, стараясь отмечать самые неуловимые реакции, пока он изучает снимок, а потом трет пальцами глаза.

– Это мама, папа и я, – говорю ему. – Когда они переехали на Восточное побережье.

Он не отвечает, не смотрит на меня, даже на фотографию больше не смотрит, просто трет глаза, будто так может изменить то, что видит.

– Скажите мне. Скажите, кто это такая, – умоляю я его едва слышно. Слезы набегают у меня на глаза, потому что я не вынесу, если еще один человек мне солжет. – Прошу, скажите мне, – шепчу я. – Потому что мне кажется, я схожу с ума, и я боюсь, что случилось что-то ужасное, но никто мне ничего не говорит, – дрожащим голосом объясняю ему. – Скажите, что я не сумасшедшая. Скажите, кто на этом фото.

Наконец-то он смотрит мне в глаза.

– Тоня Шаффер.