Если Бен еще хоть раз уставится на меня как баран, клянусь, я размозжу ему череп.
Боже, как я устала разыгрывать из себя мамочку! Для них обоих. Даже троих на самом деле. Последние двое суток длятся, кажется, целую вечность.
Лиззи – моя самая большая проблема. Она может выкинуть какую-нибудь глупость – например, сбежать, – и тогда прости-прощай книжная сделка. Правда, на данный момент она больше похожа на зомби.
– Оставайся здесь с ребенком и с ней, а я поеду в город за одеждой и детской смесью, – говорю Бену. – Заверну к ней домой и заберу детское барахло, которое она стаскивала туда в последние месяцы. Еще что-нибудь?
– Почему мне не съездить? – жалким тоном вопрошает Бен, качая младенца на руках.
Ему, кстати, идет. По сути, больше он ни на что не способен.
Серьезно, он меня бесит. Если не прекратит действовать мне на нервы, его Лиззи закончит так же, как предыдущая владелица бунгало, – случайной передозировкой рецептурного препарата.
Делаю глубокий вдох, чтобы немного успокоиться.
– Я лучше справлюсь, если что-то внезапно случится, – объясняю ему.
– Я тоже справлюсь, – возражает Бен.
– Вот и нет. Потом, мне нужно кое-что разузнать. У меня меньше шансов столкнуться в городе со знакомыми. Вдруг тебе попадется кто-нибудь из приятелей или профессоров? Вдруг они спросят про ребенка? Про твою девушку?
Он снова тупо на меня таращится. Терпеть не могу этот его щенячий взгляд. Хоть раз бы повел себя как мужчина!
Нет, конечно, Бен милый. И обаятельный. Душа любой вечеринки. Вот только жизнь – не вечеринка.
Он с трудом окончил колледж. Справедливости ради, я сама вообще не училась в колледже, но некоторым из нас не требуется ученая степень, чтобы добиться успеха. Без всякой медицинской школы я разобралась, как принимать роды. Порой самый ценный жизненный опыт мы извлекаем из самых худших ошибок. Залететь – одна из них. Кому и знать, как не мне. Я через это прошла. Но Бен никогда ничего не узнает.
– Ни с кем в городе не говори, – предупреждает меня он.
Боже, как утомительно! Он славный, но, черт подери, тупой как пробка. Ему повезло, что он мне нравится, потому что даже в постели Бен так себе. Его единственный плюс – талантливая подружка, которая постепенно превращается в овощ.
– Бен, малыш, – делаю шаг к нему и беру его лицо в ладони. – Мы же продержались эти два дня, правда?
Он кивает, заметно смягчившись. Им так просто управлять!
– Продержимся и дальше. Просто верь мне, – говорю самым сладким голоском, какой удается изобразить с учетом ситуации.
Важно, чтобы Бен сейчас оставался… хочется сказать – довольным, но какого черта – дееспособным. Он мне нужен.
– А что с ней? – спрашивает он.
Мне хочется его ударить. Клянусь, куда проще было управляться со всей этой неразберихой последних дней, чем проявлять терпение с Беном. Может, он и переживает из-за Лиззи, но это не моя проблема. Не выношу слабаков.
Но если я рассержусь, это его напугает и расстроит. Нельзя, чтобы он сделал что-нибудь глупое и все испортил. Поэтому я продолжаю играть свою роль.
Напрягаюсь, чтобы заплакать. О да, слезы уже выступают. Получилось – теперь все выглядит достоверно. Закусываю губу, всхлипываю и чувствую, как влага течет по щекам.
– Она отняла все, что у меня было, Бен, – говорю дрожащим голосом. Горький полушепот – идеально. – Ты не понимаешь. Этот парень, моя первая любовь, – он был для меня всем. А она увела его. Вот так вот запросто. – Щелкаю пальцами. – Она разрушила мою жизнь.
Намеренно тяжело сглатываю и шмыгаю носом.
– Она должна мне. Да. И я возьму с нее деньгами.
Не помешает в миллионный раз напомнить Бену, зачем мы устроили все это.
Судя по его лицу, он уже жалеет меня. Прекрасно. Бен перекладывает ребенка на одну руку, а другой притягивает меня к себе.
– Все будет хорошо, – говорит он тихо, а я утыкаюсь лбом ему в плечо и на секунду, зная, что он не видит, закатываю глаза. Хочешь почувствовать себя настоящим мужчиной, каменной стеной? Да ради бога.
– Ладно, мне пора, – говорю, отстраняясь от него.
– Да, и не забудь про пиво. – Наши взгляды встречаются, и он виновато пожимает плечами. – Последние дни выдались нелегкими…
Он даже не представляет, что такое нелегкие дни! Попробовал бы пожить в детском приюте… Но вслух я этого не говорю. Любой опыт субъективен.
Быстро целую его и проверяю ребенка.
Маккензи – так, по его словам, Лиззи хотела назвать дочь. Мне все равно. Девочка милая. Она не виновата, что ее мать слетела с катушек. Опять же, мне без разницы.
Лиззи я проверять не собираюсь. Она лежит себе тихонько, в полусне, а может, в глубокой депрессии. Сама виновата. А ее проблемы со здоровьем могут оказаться нам на руку. Пусть пока побудет в бунгало, по крайней мере некоторое время, а там я придумаю какой-нибудь план.
Мне бы и хотелось утешить ее. Честно, хотелось бы. Но не из сострадания. Скорее, это жалость – как к животному, которое собираешься усыпить.
Наверное, я могла бы ей сказать, что завидовала ей тогда, в приюте. Она была умная, загадочная, красивая. Мой парень и правда заинтересовался ею – и его друзья тоже. Она сама напросилась. Не надо было хлопать перед ними глазами.
Мне не пришлось особенно стараться, чтобы внушить им, что малютка Лиззи – настоящая потаскуха, обожает мальчишек и только о них и говорит.
Они утверждали, что обошлись с ней по-хорошему. Я слышала, как Бобби с Дэнни это обсуждают: что они сделали с ней в сарае, как ей понравилось, как они постарались, чтобы понравилось. Правда, Брендону лучше было все-таки туда не ходить… Но он сказал, что только смотрел. Не то чтобы я ему поверила. Он потом втайне оставил у нее на постели розы, в качестве извинения. Жалкий трусишка! А сам продолжал встречаться со мной.
Я была в шоке, когда однажды вечером, несколько недель спустя, увидела, как она крадется к заброшенному сараю, где парни устраивали вечеринку. Я тоже шла туда, злая на Брендона, который все болтал и болтал про Лиззи. Парни постоянно вспоминали ту маленькую проделку с ней, как будто ничего более значительного в их жизни не случалось. В тот день после обеда я подсыпала им какие-то таблетки, спертые у медсестры, в бутылку спиртного, которую они притащили из города. Просто чтобы преподать урок. Это была моя месть. Я шла в сарай, чтобы полюбоваться, как они будут бесноваться и сходить с ума.
Но потом увидела у сарая Лиззи. Она вылила что-то из канистры перед дверью и подожгла ее.
Только представьте – подожгла сарай с живыми людьми внутри!
С другой стороны, Лиззи показалась мне очень храброй. Произвела впечатление. Мне захотелось встать с ней рядом, смотреть на пламя, увидеть, с какими лицами эти трое выберутся оттуда, пьяные вдрызг и в мокрых штанах от страха…
Но Лиззи убежала. Очень жаль.
И тут мне приходит в голову мысль.
Сейчас я могу признаться дражайшей Лиззи, что, когда она сбежала в ту ночь, я подошла к горящей двери, взяла палку, прислоненную сбоку, и подперла ею дверную ручку, чтобы изнутри ее нельзя было открыть. К черту эту троицу. Лиззи понравилась им больше, чем я. Да и вообще, с ними было скучно.
Я призналась бы ей в этом сейчас, не лишись она рассудка.
Определенно между умом и гениальностью есть большая разница. Лиззи не хватает здравого смысла. Вот например: я ей сказала, что знаю, что она сделала в ту ночь. Когда я заявила, что у меня есть доказательства, она лишь похлопала глазищами и поверила мне.
Серьезно? Какие доказательства я могу предъявить спустя столько лет?
Дурочка, говорю же. Ну а раз ты такая тупая, то и вина за все на тебе. Умный человек всегда сумеет выйти сухим из воды.
Как я.