Зажмуриваю глаза, стараясь удержать рыдания.

Я так и стою возле двери в свою квартиру, где нашла очередное письмо, подсунутое через щель. Второе за три дня. И самое длинное. Я пока прочла лишь первую часть.

Жадно глотаю слово за словом. Каждая буква причиняет мне боль.

Взрослея, я редко замечала в моей маме потаенную нежность. Спроси меня кто-нибудь месяц назад, пока мама была жива, я бы горько ответила: «Никогда. Она никогда не была нежна со мной».

Но тогда во мне говорил гнев, вскормленный годами сопротивления.

Мама могла быть ласковой. И бывала, неоднократно.

Помню мой шестнадцатый день рождения, когда она узнала, что я тайно встречаюсь с парнем. И ужасно разозлилась.

«Не вздумай раздвигать перед ним ноги», – рявкнула она.

Но позднее тем вечером мама постучалась в двери моей спальни, присела ко мне на кровать, хоть я и отвернулась, и сказала нечто поразившее меня: «Иногда самые мелкие события в жизни, такие незначительные, что мы их даже не замечаем, меняют нас коренным образом».

Она говорила так же, как писала, с глубокой грустью и мрачным подтекстом, словно предупреждая меня.

Она выглядела старше без своего обычного макияжа. И грустней. От нее пахло вином после праздничного застолья. Она улыбнулась, но улыбка была невеселая. Но и не та ее ледяная, отработанная за долгие годы.

«Помни, ты очень красивая, – сказала мама тогда. – И умная, Маккензи. Это опасное сочетание. Учись пользоваться им, или однажды оно тебя уничтожит».

Вот так вот.

В ее предупреждении как будто таилось ожидание надвигающейся катастрофы.

Но потом она снова улыбнулась, взяла мое лицо в ладони и поцеловала в щеку. Не отстранилась сразу, а посидела еще, щекой к моей щеке, и сказала:

«Красота и талант могут оказаться как благословением, так и проклятием. Яблочко от яблоньки недалеко падает».

При этом воспоминании по щекам у меня потекли слезы. Только теперь мне стал понятен смысл ее слов.

Но меня тревожит одна вещь. Она упоминала, что начала писать фэнтези для меня. Но если прочесть сборник ее фэнтези-сказок, становится ясно, что они не предназначены для ребенка. Они жуткие. Мрачные. И жестокие. Вот почему мне кажется, что в жизни моей мамы произошло нечто превратившее ее волшебную сказку в фильм ужасов.

Я перехожу ко второй части письма. По крайней мере, начинается оно на задорной ноте:

Цветочек, твоя бабка – сука.