Говорят, гениальность часто идет рука об руку с безумием и преступлениями. Думаю, моя мама в прошлом сделала нечто ужасное.

Моя мать убийца, Моя мать убийца, Моя мать убийца,

Эта кошмарная мысль крутится у меня в голове, и я не могу избавиться от нее. Темные мысли не впервые одолевают меня. Я размышляю о маминых записках от руки с разными жуткими фантазиями, и одно здесь совершенно ясно: я истинная дочь моей матери – и часть ее безумия могла передаться мне.

Сижу на постели у себя в комнате. Письма, все четыре, разложены передо мной. Они из одного блокнота, это очевидно.

На улице грохочет гром. Ливень колотит в окна. Беру «Зов волчицы» и открываю одну из закладок:

Она – воплощение зла,

Ненавижу ее,

Я сделаю так, чтобы она исчезла.

Захлопываю книгу и зажмуриваю глаза.

Это просто книга, говорю я себе. Выдуманная история про двух девушек, одна из которых уводит у другой парня, а та годами ей мстит, и мстит мастерски. Все заканчивается кровью и пытками. Гадаю, насколько вымысел близок к правде.

Смотрю на книгу, и мне хочется скорей вымыть руки, будто я дотронулась до чего-то грязного.

«Дерзкая, беспощадная, вызывающая», – говорят про нее критики.

Сколько таких безумных вымышленных историй уходят корнями в события реальной жизни? Сколько тайных признаний выплеснуто на страницы книг, чтобы автор излечился, а читатели ни о чем не догадались?

Звоню ЭйДжею.

– Первое: я получила новое письмо.

– И?..

– Погоди. Второе: отец изменял маме у нее под носом.

– Ого! Выкладывай!

– Позже. Мне надо кое-что сделать. Помнишь, у нас сенсор главных ворот подключен к моему телефону? Это папа сделал год назад, когда у мамы завелся сталкер.

– И что?

– Я знаю, что у них есть сервер с вайфаем, оттуда можно просматривать все домашние камеры на своем телефоне.

– И?..

– Я хочу, чтобы ты подключил его к моему.

– Зачем?

– Чтобы я просмотрела записи с этих камер. Ну за последние месяцы. Хочу узнать, не приходил ли к нам кто.

– Не получится. Если создать дополнительный аккаунт, ты получишь только записи, созданные после регистрации.

– Вот же гадство!

Слышу, как он кашляет.

– А поделиться не думал? – спрашиваю его, уверенная, что ЭйДжей сейчас курит.

– Я не курю, Снарки. Простудился.

– О…Грипп? Вирус?

– Не знаю. Но чувствую себя дерьмово.

– Хочешь, я приеду и привезу тебе горячий суп? Попрошу Минну, она состряпает за пару минут…

– Не, не беспокойся. Обойдусь. Не хватало, чтобы ты тоже заразилась.

– Ничем я не заражусь. Даже близко к тебе не подойду. Буду сидеть на другом конце комнаты.

Он смеется и опять заходится кашлем.

– Это так не работает, Снарки. С вирусом, я имею в виду.

Мне вроде не с чего расстраиваться, но я все равно разочарована.

– Ладно, тогда про письмо поговорим завтра.

– Ладно.

– Но только если позволишь мне побыть твоей медсестрой.

Он хихикает.

– Искушаешь, Снарки?

– Думай как хочешь, ЭйДжей. – Я рада, что он не видит, как я заливаюсь краской. – Позвоню тебе завтра после лекций.

Но завтра слишком далеко.

Всю ночь я ворочаюсь в постели, воображая, как кто-то стучится в мое окно, хотя моя комната на втором этаже. Представляю, как моя мать поджигает сарай: ее красивое лицо кривится в злорадной усмешке, а в глазах отражаются пляска теней и языки пламени. Вот она, как героиня «Зова волчицы», точит нож, напевая колыбельную своей нерожденной дочери, а потом колыбельная сменяется детской страшилкой, а острый нож вонзается в живую плоть, и кровь льется сначала тонким ручейком, а потом бьет струей, и я просыпаюсь, тяжело дыша, в холодном поту.

За окном светло. Дождь прекратился. С тяжело бьющимся сердцем я вытираю со лба пот и тянусь за телефоном.

Девять часов.

Черт подери! Я опаздываю на первую лекцию.

Выбираюсь из кровати и бегом несусь в ванную. Десять минут спустя, в джинсах, худи и кедах, выскакиваю из дома.

На улице холодно, и я успеваю продрогнуть, пока добегаю до машины. Полтора часа спустя заруливаю на университетскую парковку. На лекцию я опоздала, поэтому решаю ее пропустить.

Не спеша иду по кампусу. И вдруг мне бросается в глаза гигантский баннер с маминым лицом.

В память Е.В. Ранш

Еще три баннера возвещают, что недавно отремонтированная Жемчужная аудитория в западном крыле вскоре будет переименована в аудиторию Е.В. Ранш в память о знаменитой писательнице.

Ну и дела…

Оставшийся час провожу в кафе на втором этаже, проверяя почту в своем ноутбуке. Одно из писем – копия баннера с объявлением о торжественной церемонии памяти Е.В. Ранш, которая должна состояться через две недели.

Выдающиеся спикеры, включая мужа автора, Бена Каспера.

Боже, ну зачем там отец?

Я скрежещу зубами. Как так вышло, что я не в курсе? Наверняка это была идея Лаймы Рот или одного из маминых пиарщиков. Постараюсь найти предлог, чтобы не пойти.

Вторая лекция проходит спокойно, если не считать Алекса, который очень некстати присутствует на большинстве моих лекций и повсюду болтает о моей матери. Если внимательно перечитать ее книги, вероятно, можно найти кое-какие идеи, как избавиться от него, потому что в этом семестре он слишком часто действует мне на нервы.

От этой внезапной мрачной шутки у меня сжимается сердце. Я не хочу быть на нее похожа. И эти мысли – они не мои. Раньше не были моими. Пока я не начала читать страницы из ее дневника.

После лекции сразу звоню ЭйДжею.

– Все еще по уши в соплях, – хрипло говорит он.

– Я сейчас приеду.

– Ты тоже заболеешь.

– Не заболею. Я привезу письма. И ты поможешь мне кое-что поискать в интернете.

– Ты не очень-то хорошо слушаешь, да, Снарки? – усмехается он, но голос у него беззлобный, и никакого упрека в нем нет.

– Как-нибудь сама решу.

– В таком случае не забудь принять таблетки, что тебе прописали, прежде чем ехать, ладно? Потому что ты, похоже, пропускаешь их уже бог знает сколько дней.

Я улыбаюсь. ЭйДжей – единственный, кто заботится о моем здоровье.

Час спустя я затаскиваю большой пакет по лестнице в его квартиру. Там моя гуманитарная помощь – куриный суп с лапшой, его любимые жареные вонтоны из соседней кафешки, порошки от простуды, пастилки от кашля, чай – уверена, дома ЭйДжей ничего подобного не держит – и лимон, купленный в супермаркете.

Он открывает и впускает меня в квартиру; изучив его несчастное лицо и распухший красный нос, я волоку пакет на кухню. ЭйДжей следует за мной и с любопытством наблюдает за тем, как я распаковываюсь.

– Ты как следует умылась, – замечает он.

– Я тебя сейчас стукну, – предупреждаю я.

ЭйДжей имеет в виду мое лицо. Утром у меня не хватило времени на макияж, и я выскочила из дома ненакрашенная. Он только что процитировал мою мать, а я терпеть не могла, когда она говорила «умойся как следует», как будто без этого я выглядела уродиной.

– Где письмо? – спрашивает ЭйДжей, шмыгая носом, пока я разбираю пакет.

– Сначала поешь, потом покажу.

– Хорошо, мамочка, – говорит он с легким упреком, но когда я разогреваю суп в микроволновке и наливаю ему в тарелку, послушно садится за кухонный стол и с аппетитом хлебает лапшу без всяких возражений. Ничего удивительного: в холодильнике у него только остатки черствой пиццы, газировка, пиво и спортивные напитки.

Пока я завариваю чай, ЭйДжей заинтересованно на меня косится.

– Чего? – спрашиваю я. – Не хочу, чтобы ты все время кашлял. Тогда придется сидеть от тебя подальше.

– Правда? – усмехается он.

– Правда.

– Значит, я тебе нужен?

– Естественно.

– Ну тогда у меня для тебя кое-что есть.

– И что же?

Он откидывается на спинку стула.

– Мой приятель прислал то дело.

– Какое дело?

– Материалы расследования пожара в сарае.

Я застываю на месте.

– Когда? Почему ты мне не сказал?

– Подумал, ты попросишь их переслать, а мне хотелось прочитать их с тобой вместе.

Я щурюсь на Эй Джея, но он опять расплывается в улыбке, и мое сердце тает. Вот же хитрюга!

– И где оно? – требовательно спрашиваю я.

– Э, полегче, – успокаивает он меня с самодовольным выражением. – Я сначала доем, хорошо? Потом прочитаем письмо, а потом вместе посмотрим дело.

Мне хочется его придушить.

Наконец ЭйДжей доедает суп, принимает порошок, который я принесла, а потом отпивает горячего чаю, который я заварила. Он выглядит уже получше. Или мне так кажется и я выдаю желаемое за действительное.

– Благодарю, доктор Каспер, – поддразнивает меня он.

Я достаю из сумки последнее письмо. ЭйДжей читает его без особых эмоций, с лицом неожиданно серьезным и сосредоточенным. Закончив, взлохмачивает волосы и с жалостью смотрит на меня.

Терпеть не могу гребаную жалость!

Но я понимаю, что адресовалась она не мне, когда ЭйДжей говорит:

– Кенз, мне кажется, твои родители – страшные люди.