Кажется, за последние пару дней наша семья изменилась до неузнаваемости.

– Пап, у мамы были друзья в колледже? – спрашиваю, чтобы поддержать беседу, пока наблюдаю за ним.

Его глаза как-то слишком быстро перебегают на меня, и он, откинувшись на спинку маминого кресла, делает очередной глоток виски.

Кресло гигантское, готическое, с когтистыми лапами вместо ножек, из черного дерева, украшенное причудливыми рогами. Что-то из древней эпохи. Мама, сидя в нем, выглядела величественно, как королева потустороннего мира. Отец же похож на крестьянина. Кресло словно поглощает его целиком.

– Вроде бы нет, – отвечает он, не глядя мне в лицо.

– Но вы же в колледже ходили на вечеринки?

– Не твоя мама. Она была одиночкой. Ей нравилось, – не выпуская стакана, он указывает на книжные полки, – сидеть дома и писать. Она была замкнутая. И… Да… – обводит стол печальным взглядом.

– Но хоть кто-то же был? – настаиваю я, надеясь услышать что-то о парне по имени Джон.

Отец натянуто мне улыбается.

– Слушай, к чему все это?

Мне хочется рассказать ему о письмах, но я этого не делаю. Они должны остаться в секрете. Мама с отцом в последнее время не ладили. Совсем. И отец, похоже, нисколько не скорбит.

– Просто интересно. Хочется больше узнать о ней.

Отец делает глубокий вдох, как будто я клещами вытягиваю из него эту информацию, и оглядывает комнату. Потом тяжело выдыхает и в его глазах проскальзывает ностальгия.

– Твоя мама, с ней было весело. А потом она изменилась. – Он замолкает.

Класс. Содержательно.

Но тут отец продолжает:

– Она была веселая, полная жизни. Пока, кое-что не произошло. Она. Мы переехали на Восточное побережье сразу после твоего рождения, а потом вышла ее первая книга и все стало быстро меняться. Быстро меняться. – повторяет он шепотом, по-прежнему не глядя на меня.

Пока что ничего нового для меня он не сказал.

Только сейчас я замечаю, что отец сильно пьян, как бывал обычно в последние дни ближе к вечеру. Он возвел употребление алкоголя в искусство, выработав собственную формулу, как пить, но не отключаться.

Отец выглядит грустным и каким-то потерянным. Ему всего сорок четыре, но в каштановых волосах уже мелькает седина. Он по-прежнему стройный, но начал горбиться.

Он лезет в карман, достает оттуда портсигар и вытаскивает сигариллу. Я рефлекторно задерживаю дыхание, гадая, правда ли он осмелится закурить. Мама не позволяла ему курить в доме, а уж в ее личном храме – тем более.

Однако отец закуривает. Зажигалка щелкает в его руках, на конце сигариллы вспыхивает огонек. Он затягивается, словно смакуя сигариллу, и выпускает облачко дыма. Я не верю своим глазам. Отец затягивается еще раз и еще, допивает остатки виски из стакана и стряхивает туда пепел.

Вот и все. Уверена, мамин прах сейчас полыхает в урне. Ее призрак будет вечно преследовать его.

Отец ничего не говорит, и на секунду мне кажется, что он забыл о моем присутствии. А может, просто пьян в стельку: глаза у него туманные, взгляд рассредоточен…

– Мы были так счастливы, – произносит он наконец, глядя в стол. – Когда книга вышла, она сразу стала сенсацией. Много месяцев держалась на первой строке в списке бестселлеров «Нью-Йорк тайме». Мы путешествовали. Купили наш первый дом. Не этот. – Он бесцельно поводит в воздухе сигариллой, чуть сморщив нос в напускном отвращении. – Тот был гораздо скромнее. Я вложился в бизнес, потом в другой. Оба прогорели. Я потерял те деньги. Тогда она сказала: «Ты не умеешь распоряжаться деньгами, которые я тебе даю».

Отец горько усмехается.

– Э-ли-за-бет…Я как-то сказал, что ее имя рифмуется с «Макбет». Ей не понравилось. Да…

Он чешет бровь большим пальцем, потом утирает губы тыльной стороной ладони.

– Она была… Всегда была талантливой. Гениальной. – При этом слове он ухмыляется. – А я был просто мужем Е.В. Ранш.

Отец стряхивает пепел на пол, и я, пораженная, смотрю на это, не решаясь его перебить. Он никогда не разговаривал со мной о ней вот так. Не осмеливался.

– Но дело было не в этом. Мы все равно хорошо жили. Я и она – так и должно было оставаться. И потом ты, когда родилась. – Наконец-то он переводит взгляд на меня и улыбается. От улыбки у него на щеках проступают ямочки. – Конечно, ты, детка.

Обожаю отцовскую улыбку. Это единственное, что не изменилось в нем с годами. Вне зависимости от настроения его улыбка всегда растапливает сердце.

– Но дальше… – Улыбка мгновенно исчезает. Он хватает бутылку со стола и делает большой глоток.

Ничего себе! Наверное, стоило бы его остановить, но мне слишком хочется еще послушать.

– Дальше? – повторяю за ним шепотом.

– Дальше в нашей жизни появился он. И все покатилось к чертовой матери, – недовольно говорит отец.

– Кто?

Он фыркает, делает еще глоток из бутылки и с громким стуком опускает ее на стол. Его голова клонится к груди.

– Парень, с которым она трахалась у меня за спиной.

У меня отваливается челюсть.

Отец пьяно пожимает плечами.

– Прости, детка. Ты достаточно взрослая, чтобы знать правду про свою гениальную мамашу, – говорит он с язвительной усмешкой.

Мне хочется узнать больше, но у отца уже закрываются глаза. Кажется, он засыпает. В следующий миг его голова падает на грудь.

Я потихоньку выхожу из кабинета.

По крайней мере, одно я теперь знаю наверняка: у моих родителей было достаточно секретов для нового бестселлера.