Каратак ждал брата. На рассвете он долго, прикрывая глаза ладонью, смотрел на восток. Его люди собрались на берегу реки Медуэй. Солнце прошло у них над головами и начало опускаться за спиной. Стояла середина лета, и день был теплым, но Тогодумн все не появлялся. К вечеру Каратак проголодался, был зол, устал, но все равно не двигался с места, просто стоял и ждал. А когда увидел блеск приближающихся римских легионов, все понял.

На его берегу реки медленно били барабаны триновантов. Тридцать тысяч бриттов пришли сюда и преклонили перед ним колено.

Дюжина королей со своими лучшими воинами встали плечом к плечу с катувеллаунами, хотя они думали, что там будет Тогодумн. Перед лицом смертельной угрозы было объявлено официальное перемирие, о кровной вражде и старых обидах все на время забыли. Сейчас у всех был один враг.

Река Медуэй широкая, римляне не могли знать, в каких местах ее глинистые берега изгибаются и уходят под воду. А кантии сделали так, чтобы реку точно было не перейти – разрушили топорами единственный древний деревянный мост на семьдесят миль вокруг. Теперь его обломки плыли по реке к морю. От самого моста остались только сваи из стволов деревьев, которые были слишком глубоко вкопаны, чтобы их вытащить, и слишком отсырели, чтобы их сжечь.

Каратак думал, что его люди смогут удержать римлян на другом берегу Медуэй. Если те осмелятся пойти вброд, их попытку тут же пресекут его лучники, так что этого он не опасался. Грязь засасывала, а течение было слишком сильным. Нет, эта река способна утопить любого. Только Темза на севере была шире, та река вздымалась и опускалась с приливами, словно дышала вместе со всем миром.

С наступлением сумерек Каратак впервые встретился с врагом лицом к лицу. Где-то в глубине души он все еще надеялся, что брат вернется и поделится с ним планом, до которого он сам никогда бы не додумался. «Слушай Тогодумна», – так всегда говорил ему отец. Каратак поморщился, вспомнив старика, сильного до самого последнего своего дня. Из них двоих Тогодумн всегда был осторожным, всегда все заранее обдумывал. И если впервые решил рискнуть и был из-за этого убит, это какая-то злая шутка богов.

Каратак услышал легионы задолго до того, как смог их увидеть. Казалось, римляне предпочитали передвигаться под бой барабанов, при этом громко трубили в рога, да еще в одном ритме грохотали сапогами. Ни в одной истории, что он слышал с самого детства, об этом не рассказывалось, но так оно на самом деле и было.

Они пришли не как воры в ночи, нет, они пришли как завоеватели, не заботясь о том, что их услышат.

Римляне остановились на южном берегу, примерно в двухстах шагах от воды. Каратак видел, как взвились на шестах их знамена. Солдаты выстроились в длинные ровные шеренги и подняли блестящие красно-золотые щиты с непонятными для Каратака символами. Их одежда была из ткани, кожи и железа. Они несли на марше длинные копья, но Каратак сомневался, что они смогут перебросить их через такую широкую реку.

Легионы взревели, бросая ему вызов, и его люди в ответ завыли по-волчьи. Каратак к ним присоединился. Надо было разозлить эти легионы. Если они уже видели разрушенный мост и обломки лодок, они должны знать, что легкого пути на другой берег нет и не будет. Скоро ночь. Они на чужой земле. Им придется отложить битву. Их солдаты устали после марша.

Каратак вытер пот со лба. Без брата ему было совсем тяжко.

Можно, конечно, выстроиться вдоль берега и выкрикивать проклятия в адрес врага на другом берегу. Но если римляне так и будут там стоять, вместо того чтобы ринуться в атаку, ему придется составить план действий на ближайшие дни.

Он уже понял, что даже прокормить армию – задача не из легких. Чтобы насытить тридцать тысяч воинов, требуются дрова для костров, горшки и котлы, обещания и угрозы… и драгоценные золотые монеты с вычеканенным на них профилем его отца. И хуже всего то, что кормить людей надо каждый день. Если бы Тогодумн был здесь, рядом с ним… брат любил разбираться как раз с такими задачами.

Каратак вздохнул и одной рукой размял шею. Он был уверен, что что-то упустил. Вот Тогодумн сразу понял бы, что это, и дал бы младшему брату подзатыльник. Полноводная река текла мимо, почему-то именно она не давала ему покоя. Тогодумн погиб, в этом он был уверен. Мысль об этом постоянно возвращалась, мешала сосредоточиться и лишала уверенности в себе.

С наступлением темноты римляне разожгли факелы и установили на железных шестах большие жаровни. Каратак наблюдал за происходящим и не мог поверить своим глазам. На его берегу горело великое множество костров, но на берегу легионов их было в разы больше. Похоже, они доставили сюда на вьючных животных и на собственных спинах огромное количество самого разного снаряжения. Казалось, еще немного – и они начнут возводить крепость, но Каратак понимал, что в этом не было смысла, ведь крепостной стеной для них была сама Медуэй. Да и по всему было видно, что нападения бриттов они не опасаются.

Каратак морщил лоб и никак не мог понять, что все это значит. То, что племена объединились и заняли оборону, не могло удивить римлян, они были захватчиками, это они атаковали, а племена защищались. Тогодумн ушел в рейд и уже не вернется. А он, Каратак, использует реку, как щит. Они оба пошли против своей природы, и это сыграло на руку римлянам. Каратак готов был выть от собственного бессилия. Он смотрел за реку, как будто хотел все хорошо запомнить.

В эту ночь римляне останутся на месте. Они не могут добраться до его людей, но и он не может на них напасть. Каратак снова почувствовал, что упускает что-то важное.

Глаза устали от постоянного напряжения, но Каратак не думал, что сможет заснуть. Он мельком посмотрел на троих своих ребят, которые ждали возможности с ним заговорить, как раз когда к ним присоединился четвертый. Эти парни тоже, как и он, наблюдали за тем, что происходит на другом берегу. Они бы не стали отвлекать своего предводителя, но, как только он отвернулся от реки, сразу этим воспользовались.

Вожди прислали к нему сыновей, и те готовы были исполнять его приказы. А Каратак не мог придумать ничего лучше, кроме как ждать, пока римляне не попытаются переправиться через реку, и тогда начать их уничтожать. У него были запряженные лошадьми боевые колесницы, у него были тысячи лучников и вооруженные топорами воины, все были готовы вступить в битву и утопить врага в крови. Он доверял своим людям и знал, что даже земля его не предаст. И все же у него было тяжело на душе. Он понимал, что все происходит слишком быстро.

Римляне переправились через пролив из Галлии. Возвели укрепленный лагерь и уже на следующий день двинулись маршем вглубь его земли. То, что они с братом сумели так быстро собрать племена, было настоящим чудом. Только Рим способен внушать людям такой ужас. Племена, которые все лето готовы были спорить и вступать в драки по любому поводу, теперь взяли в руки оружие и вышли римлянам навстречу, чтобы дать им отпор.

При свете факелов Каратак увидел, как со стороны леса приближается странный огромный силуэт. Какой-то зверь. По бокам от него ехали центурионы верхом на лошадях и казались ничтожно мелкими в сравнении с ним. Каратак пригляделся. У зверя была серая шкура, огромные уши и огромные клыки с золотыми наконечниками. Он увидел еще одного, а за ним – третьего. У Каратака отвисла челюсть.

Римляне переправили на его землю легендарных зверей, и на головах этих гигантов почему-то извивались золотые змеи, от чего ужас Каратака только усилился.

Ему пришла мысль, от которой спина похолодела. Эти гиганты могут перейти через реку? Как великаны из древних легенд переходили Медуэй? Было похоже, что римляне специально вывели этих огромных тварей к берегу, чтобы его люди увидели их и познали настоящий страх.

За рекой начали гаснуть огни. Вдали еще горели костры – это легионы готовили себе еду, но вдоль берега их уже не было. Каратак завороженно наблюдал за тем, как римляне гасят факелы и огонь в жаровнях. Последнее, что он увидел, прежде чем потухла последняя лампа, – это три слона, которые стояли у самой воды и как будто с вызовом смотрели на противоположный берег.

Каратак тяжело сглотнул. Теперь костры стали ярче, и было их столько, сколько звезд в ночном небе.

Римляне оставались на месте, они никуда не ушли. Каратака передернуло, он почувствовал, как страх постепенно заползает ему в душу. Они доставили на его землю этих чудовищ. Они с невероятной скоростью построили лагерь. Ему нужен Тогодумн. Он не выстоит против этих захватчиков в одиночку.

* * *

Легат Авл Плавтий сидел на стволе поваленного дерева, который его люди специально для него обтесали, и, зевая, смотрел на жаровню. Он только что поел ячменную кашу с соленой рыбой – его обычная походная еда. Чуть подсоленная каша с оливковым маслом помогает поддерживать силы, а для солдата это главное. Облака, хвала богам, были легкими. Авл сомневался, что ему удастся выспаться этой ночью, но хотя бы не будет дождя. Он был уверен в том, что спать в сырых палатках вредно для здоровья. Солдату должно быть тепло и сухо.

Когда ему было двадцать-тридцать лет, Авл легко мог не спать несколько ночей подряд. Но когда тебе за пятьдесят – все по-другому. Он знал, что ему надо поспать хотя бы пару часов, иначе на следующий день у него будет замедленная реакция, и мозги будут хуже соображать. Такое не может позволить себе тот, под чьим командованием состоит пятнадцать тысяч легионеров, и одни боги знают, сколько еще солдат возлагают на него свои надежды.

Авл снова зевнул.

Император требовал каждый час докладывать ему об обстановке. Сейчас он был где-то в тылу, прогуливался с преторианцами по белым утесам, декламировал Ливия или строил глазки племяннице.

Авлу больше был симпатичен тот Клавдий, которого заставляли подолгу удерживать на голове миску с супом, так, чтобы ни капли не пролилось. В том полном отсутствии достоинства все же была какая-то честность. Высокомерные манеры и замашки императора совсем не шли Клавдию, но Авл скорее откусил бы себе язык, чем сказал бы об этом вслух. Любой римский легат легко может быть низвергнут так же быстро, как был возвеличен Клавдий.

Один из личных стражников дважды тихо свистнул. Плавтий с тяжелым вздохом встал, заныли и хрустнули колени, а он ухмыльнулся, вспомнив, что в молодости легко мог обежать кругом весь Рим.

Он не сказал бы, что ему нравятся галлы, которых он прихватил с собой через пролив. Для Плавтия они были мелкими, как терьеры против римского волка. Жилистые и мелкорослые, они, похоже, никогда не знали, что такое хорошая здоровая еда. Однако они вызвались плыть через реку, это хорошо их характеризовало, и поэтому Авл терпел, вдыхая вонь дикого лука и старого масла и слушая тарабарщину, на которой они изъяснялись между собой. Но сегодня вонь была особенно сильной, Авл сразу обратил на это внимание. Галлы измазались каким-то густым, как зимние соли, прогорклым жиром. Его чуть не стошнило, когда он с порывом ветра случайно глотнул этот запах.

– Готовы выполнить твои приказы, генерал, – сказал главный.

Его звали Берика, у него был тот же акцент, что и у других, но он более или менее сносно говорил на латинском. Авл знал, что Берика в детстве был рабом где-то на юге, а потом, когда чума забрала его семью, вызвался воевать на стороне римлян.

Благодаря знанию латыни он стал командиром среди соплеменников, но в остальном ничем от них не отличался.

– Переправляйтесь через реку. – Плавтий рыгнул в кулак и снова почувствовал во рту вкус ячменной каши и рыбы. – Сколько вас там?

– Кто умеет плавать – четыре сотни, – ответил Берика. – И еще столько же не умеют. Останутся тут.

– Понятно. Идите вниз по течению, найдите место поспокойнее и как можно быстрее перебирайтесь на другой берег. Убейте их лошадей и всех спящих, кого найдете. Сейте страх… как семена, понял меня?

Авл изобразил, как сеют семена в землю. Галл пожал плечами.

– А потом возвращаться?

– Будет лучше, если вы там закрепитесь. Я за вами приду. Все понял? Даю тебе слово. Если там останетесь, я за вами приду.

Берика кивнул и отсалютовал, довольно сносно имитируя стиль римлян. Трусцой побежал в темноту.

Авл Плавтий тряхнул головой и снова зевнул. Галлы – не особо умные, доверчивые, как дети. При этом они пусть невысокие и худые, но опасные и злобные воины. Они смогут причинить врагу серьезный ущерб. И он тоже переправится через реку. Он не соврал. Не совсем. Просто в тот момент он еще не был уверен, сколько времени потребуется, чтобы восстановить мост на тех старых сваях.

По приказу Плавтия в милях от этой стоянки две тысячи людей рубили деревья и пилили стволы на доски. К восходу солнца у них будет достаточно материала, чтобы восстановить любой мост. Плотники начнут сколачивать доски, их будут защищать от стрел легионеры с поднятыми щитами. Бритты еще не видели, на что способны римские легионы, – со времен Цезаря точно не видели.

Авл вспомнил о трех слонах. Они перли в реку, так что его людям пришлось цепями привязать их к древним могучим дубам. Видимо, слоны любят воду. Авл не мог поверить в то, что отвечает за этих гигантов. Слоны появились на этой земле только из-за тщеславия императора, а их присутствие – что на суше, что на море – подвергало риску жизни хороших солдат. Но Клавдий хотел, чтобы слоны были использованы при захвате новых земель, и Плавтию пришлось придумать, как же их использовать. Решил, что они сойдут для отвлечения внимания противника.

Генерал расстелил на земле плащ, лег и завернулся в него, как в кокон. Луна стояла высоко, а ему надо было немного поспать до начала нового дня. Его легионы были молотом, в котором сконцентрировалась вся сила империи. Плавтий зевнул. Он сокрушит этих раскрашенных бриттов… даже если понадобится возвести дюжину мостов или подняться к верховьям реки… Генерал, тихо похрапывая, уснул. Звезды медленно плыли в небе над его головой.

* * *

Каратак проснулся и сел, потирая в темноте лицо ладонями. Сны его были полны насилия, и он был рад, что проснулся. Посмотрел на звезды и прикинул, сколько проспал. Подумал, что немного. Где-то тонко заржали лошади. Он напрягся. Каждую зиму племена совершали набеги на земли друг друга – угоняли скот и лошадей. Первая и единственная реакция на такой набег – хватай оружие и беги в погоню.

Вместе с катувеллаунами он побежали на звук, тревога распространилась по всем стоянкам. Они обнаружили мокрых, дрожащих от холода людей, которые безжалостно втыкали ножи в их лошадей, а лошади ржали и пытались освободиться от веревок, которыми были привязаны к деревьям. Дальше была схватка, короткая и грязная, такие славу не приносят.

Без факелов, при одном только лунном свете Каратак взял в обе руки меч и нож и начал орудовать ими так, как его учили с самого детства. Быстро убив двух коротышек, чуть не задохнулся от вони, которой они его как будто заразили. Потом понял, что вонь исходит от жира, которым были перемазаны их мокрые тела, и понял, откуда они пришли. Одежда их еще была мокрой и тяжелой от воды, и потому двигались они не так быстро, как наверняка могли бы в теплый сухой день. Люди Каратака убили их всех, потеряв своих всего несколько человек.

Каратак поморщился. Он убивал чужаков – и это правильно, это – хорошо. Но тех, кого они потеряли, он знал всю свою жизнь, так что, когда солнце взошло, результат схватки не казался ему справедливым. Каратак приказал отрубить всем коротышкам головы. Будь у него длинные шесты, он бы насадил на них эти головы, а сами шесты повтыкал вдоль берега в назидание римлянам. А так придется ждать, пока не рассветет, и потом на глазах римлян сбросить эти головы в реку.

Раздумывая об этом, Каратак посмотрел на реку и нахмурился. Еще вчера Медуэй была полноводной, а сейчас с восходом солнца ее уровень стал понижаться. Каратак с тревогой заметил, что уже может видеть гальку и песок на дне реки. Он тяжело сглотнул и посмотрел в сторону римлян.

Приливы. Вот о чем вспомнил бы на его месте Тогодумн!

Он забыл о приливах.

На таком расстоянии от моря уровень воды в реке мог снизиться до человеческого роста и ниже. Река все еще была широкой, но если римляне рискнут…

У него за спиной затрубили рога. Каратак даже подпрыгнул от неожиданности. Он развернулся, и у него отвисла челюсть. На него двигались римские знамена, они приближались. Римляне шли маршем… по его берегу Медуэй. Как они переправились?

Он посмотрел вдоль реки и увидел, как римляне с поднятыми щитами защищают команду людей, которые быстро приколачивают доски к сваям старого моста. Работали они с поразительной скоростью.

Каратаку даже не пришлось выкрикивать команды сотне своих лучников, чтобы они бежали в направлении моста. Они хотя бы замедлят наведение переправы. Сейчас главной проблемой для Каратака были наступавшие с юга легионы.

Он тихо вознес мольбы своей покровительнице богине Морриган.

– Старая ворона, спаси нас сегодня, – сказал он.

Больше ни о чем просить не стал, главное было уцелеть.

Каратак крикнул барду и сразу услышал, как тот громко затрубил в боевой рог. Звук разнесся по всему лагерю. Племена были готовы выступить в поход. Тридцать тысяч воинов на марше. Он мог бы оставить часть, чтобы они удерживали берег, но…

– Карак! – К нему бежал один из вождей, лицо его раскраснелось от бега, и он никак не мог отдышаться. – Те огромные твари… перевозят через реку их солдат… Могу я взять своих ребят?

Каратак не сразу смог вспомнить его имя.

– Иди! – сказал он. – Напичкайте их стрелами! Как закончите, возвращайтесь ко мне.

Племена выстраивались вокруг него в шеренги. Он понимал, что люди в каждом отряде знают друг друга всю свою жизнь, а значит, они не могли отступить, не могли бежать, кем бы ни был их враг. Как ты побежишь, если на тебя смотрит парень твоей сестры? Или кровельщик, который взял в жены твою мать, когда она овдовела? Или воин, который ухаживал за твоим старым отцом? Такие узы не разорвать.

Но, несмотря на это, в нем нарастал страх. Римляне давно для всех них превратились в легенды. Они ушли, и никто не верил, что когда-нибудь вернутся. И вот они здесь, и он должен встретиться с ними лицом к лицу и дать им бой.

Каратак вышел вперед, и в этот момент все его тревоги слетели, как рыбья чешуя. Он тоже не побежит. Он будет драться. Если одержит победу – это будет справедливо. Если проиграет, что ж… он все равно продолжит сражаться.

Земли к югу и западу были обширными и сухими, там на зеленых лугах в обычные времена разгуливали олени или паслись принадлежавшие племенам коровы и козы.

Каратак услышал грохот боевых колесниц и оскалил зубы.

Он ненавидел Рим, ненавидел всем сердцем. Они наступали на него с двух сторон, а он стоял в центре со щитом в одной руке и с добрым железным мечом в другой.

– Идите на них! – возвысил он свой голос так, чтобы его услышали тысячи соплеменников. – Никто не побежит! На всех хватит врагов! Мы покончим с этими, а потом вернемся за теми, кто остался у реки!

* * *

Клавдий шел по краю меловых скал. Море было в сотнях футов внизу, а ветер был таким сильным, что император опасался, как бы его не сдуло с обрыва. Ветер как будто стремился проникнуть ему в грудь. Клавдий с удовольствием вдыхал пахнущий солью и водорослями воздух. Трава на пологих склонах была невысокой, – видимо, из-за того, что ее постоянно ощипывали овцы и зайцы.

Агриппина шла рядом с императором, ее сын плелся где-то позади. Когда этот любопытный мальчишка чуть не свалился с обрыва, Агриппине пришлось попросить одного преторианца взять его за руку, так что теперь Луций шел, выпятив нижнюю губу и всем своим видом демонстрировал, как он обижен. Но Клавдий пребывал в прекрасном расположении духа и не мог позволить, чтобы этот пацан испортил ему настроение.

Гонцы по-прежнему приносили вести из Рима и из расположения войск в Британии.

Вторжение начиналось успешно, но не это разволновало Клавдия настолько, что у него затряслись руки. Нет, это было письмо, которое было написано в Риме и доставлено на галере в обход испанских берегов прямо к нему в руки. Кроме этого письма в то утро ему, как обычно, доставили еще множество свитков и целую стопку писем. И все же одно было особенным. В нем была новость, которую он так долго ждал, и эта новость меняла все. Письмо было отправлено несколько недель назад, но сейчас для Клавдия это не имело значения. Он шел так, будто ветер подарил ему невиданную легкость.

Вскоре он приказал личным преторианцам остановиться и приглядывать за мальчишкой, а сам вместе с Агриппиной пошел дальше.

Поблизости не было ни врагов, ни племен бриттов. Ярко светило солнце, дул холодный ветер.

Наконец Клавдий остановился.

– П-пришли новости из Рима, – сказал он и, расправив плечи, посмотрел Агриппине в глаза. – Моя жена… Моя бедная Мессалина. Убита. Убита п-прямо на улице. Убийца – один из моих картографов. Не знаю, м-может, он так пытался до меня добраться или хотел ее п-похитить, или же п-причиной всему деньги. Сам убит при п-покушении. Мы никогда не узнаем, что им д-двигало.

Клавдий прижал письмо к груди и на секунду прикрыл глаза.

Агриппина взяла его свободную руку в свою.

– Мне так жаль, Клавдий, – сказала она, и ее слова едва не заглушил поднявшийся ветер.

Клавдий кивнул и, помолчав, продолжил:

– У моих детей больше нет матери. У меня нет спутницы, нет жены, с которой я мог бы поделиться всем этим…

Он обвел рукой широкий залив, воды которого вдали становились белесыми. И тут увидел, что ее мальчишка умудрился вырваться от преторианца. Клавдий поджал губы и мысленно пообещал себе, что они оба, и мальчишка, и преторианец, будут выпороты.

Луций бежал к ним по склону, и лицо у него было такое, будто он заподозрил что-то недоброе. Он выпятил нижнюю губу и размахивал руками, как уличный торговец.

Клавдий заставил себя улыбнуться. Агриппина взяла сына за руку, на взгляд императора, слишком уж нежно.

– Этот преторианец сказал, что я не должен… – начал Луций.

Мать строго посмотрела на сына:

– Замолчи, Луций, император говорит.

Клавдий с довольным видом кивнул.

– Я… Т-так о чем я говорил? Что у меня б-больше нет жены, с которой я м-мог бы поделиться…

Он запнулся. Этот мальчишка внимательно за ним наблюдал, и как будто бы из-за этого Клавдий снова начал заикаться.

– Кампания п-продвигается весьма успешно, дорогая, – продолжил император, и у него было такое чувство, что благоприятный момент упущен. – Полагаю, я смогу п-подарить своему сыну имя Британник. И все же, вернувшись, я б-буду одинок в пустых покоях. Б-без Мессалины.

– Я… – начала Агриппина. – Клавдий, мне столько нужно тебе рассказать, но после таких новостей слишком рано говорить об этом вслух…

Клавдий посмотрел на нее, глаза его потемнели от желания.

– Мне ты можешь рассказать обо всем, Агриппина, ты можешь всем со мной поделиться. Ты в-ведь знаешь, что мой брак был лишен т-тепла, как тлеющий уголь. Агриппина, я хочу спросить, знаешь ли ты, д-догадываешься ли о том, как м-много для меня значишь?

Луций скривился и переводил взгляд с Клавдия на мать и обратно, как будто не мог поверить своим глазам. Он принялся тереть одной рукой нос, но взрослые не обращали на него внимания.

– Агриппина, я свободен, – продолжал Клавдий. – Если т-ты согласна, я стану твоим мужем. Я п-полюбил тебя и желаю, чтобы т-ты стала моей женой.

– Я никогда в жизни не встречала такого мужчину, как ты, – ответила она.

Луций с удивлением заметил, что у матери глаза заблестели от слез. Такого он ни разу не видел. Плакать мог кто угодно, но только не его мать.

Она кивнула и шагнула в объятия императора.

– Да, Клавдий, – сказала Агриппина. – Я стану твоей женой.

И она прижала голову к его груди, хотя у нее от этого сразу заболела шея.