Сначала я решил, что сумею с легкостью спастись. Мне был двадцать один год, я плыл на каяке во главе группы туристов, сплавлявшихся по Франклин-ривер. За ночь вода в реке поднялась. После нескольких неудач выше по течению, когда у кое-кого из туристов перевернулись лодки, я был полон решимости увести группу подальше от опасных порогов на середине реки в спокойное место, к дальнему правому краю водопада, где виднелась чистая, глубокая протока.
Вот тогда-то я и допустил первый промах.
Я позволил слабому течению подхватить свой каяк над водопадом. Предупреждая других держаться от него подальше, я сам подплыл чуть ближе к краю порога. Только оказавшись почти у самой кромки, я попытался преодолеть течение и направиться к открытой протоке справа. Но было уже слишком поздно. Уверенный в своей способности найти проход в этом уродливом нагромождении валунов, о которые река разбивалась и падала вниз, я развернул каяк, выровняв его так, чтобы он встал параллельно течению реки и перевалился через край водопада. Это была моя вторая оплошность. Острый нос каяка врезался в каменный выступ у основания порога, и меня швырнуло вперед, когда каяк намертво застрял на середине водопада. Зажатый в бурлящей стремнине, думая, что вода вот-вот столкнет каяк с места или, на худой конец, что мне удастся поднять нос лодки, оставаясь в ней, я совершил третью ошибку. Я остался сидеть в каяке вместо того, чтобы выбраться из него к чертовой матери.
Я раскачивался из стороны в сторону, чтобы высвободить нос каяка. Но это только еще больше загоняло его в углубление между камней. Мое раскачивание становилось все более отчаянным, пока не лопнул спрейдек – неопреновое покрытие каяка, защищающее его внутреннюю часть от затопления. Речная вода хлынула в каяк, за считаные секунды обрушив в него тонны воды. Я почувствовал, как треснул стеклопластик за моим сиденьем и каяк начал проседать подо мной. Его корпус начал складываться пополам. Когда передняя часть лодки опустилась на дно реки, увлекая меня за собой, я почувствовал, что вот-вот исчезну в стремнине. За моей спиной сломанная корма приподнялась кверху, удерживаемая выступом обрыва, и каяк еще прочнее застрял в камнях. Закругленная передняя часть каяка сковала мне ноги под сильным напором течения, и мои колени оказались зажаты литыми захватами для бедер. Неодолимая мощь воды, бьющей мне в спину, оторвала мое туловище от сиденья каяка, так что я не сидел, а словно парил над ним, удерживаемый зажатыми, раздавленными ногами. Река теперь перекатывалась через меня, черный водяной шлейф над моей головой превращался в пенящийся каскад бурлящей воды, перед моим лицом образовался небольшой воздушный карман – и лишь это могло сохранить мне жизнь в течение считаных часов.
Я быстро обнаружил, что если позволю речному потоку, толкающему меня в спину и голову, сильно отбросить меня вперед, то река швырнет меня лицом на корпус моего сплющенного каяка, спасительный воздушный карман исчезнет, и если я не смогу выпрямить тело, то утону. Но если бы я отклонился слишком далеко назад, река точно так же кинула бы меня лицом вверх в свой мощный поток, и я бы все равно захлебнулся. Упираясь торсом в водяной поток за спиной, не в силах наклониться ни назад, ни вперед, не имея возможности передохнуть, я сконцентрировал все внимание и силы на том, чтобы удерживать равновесие и как можно лучше противостоять упрямой мощи реки, держа свое напряженное тело под таким углом, чтобы наилучшим образом уравновесить свои силы с силой реки и стараясь зря не растрачивать энергию на ненужные движения, а еще я старался не думать о боли, начинавшей пронзать мои зажатые ноги там, где обшивка корпуса каяка врезалась в бедра. Сохранять такую вымученную позу перед водной стеной быстро стало для меня слишком утомительно. Мне потребовалось собрать все свои силы, чтобы сопротивляться мощному течению реки всем телом, как будто я был валуном, заставляющим речной поток течь вокруг себя. Но я не был валуном. Я был похож на одну из тех изгибающихся, хрупких палочек, которые вы иногда видите воткнутыми прямо под поверхностью текущей воды, яростно вибрирующую до тех пор, пока она внезапно не сломается и не исчезнет в маленьком водовороте. Я пытался оценить все варианты спасения, которые с каждой секундой убывали. Но я не мог придумать ничего путного. Каким бы молодым и глупым я ни был, я знал, что мои силы иссякали. А мощь реки – нет.
Мне пришлось выбраться из каяка. Я отчаянно пытался приподнять провалившийся корпус, чтобы высвободить колени и голени и таким образом спастись. Это было невозможно. Я почувствовал, что мои движения ускорились – мои мысли, мое дыхание, мои мышцы, мои чувства, когда мой разум и тело напряглись, изготовившись к какому-то выплеску энергии, но у меня не было никакой возможности этот выплеск произвести. Мне больше не было понятно, как я смогу спастись. Только после того, как я перепробовал все физические упражнения, а затем попробовал еще раз и понял, что они безнадежны, до меня дошло. Я оказался в ловушке. Моей единственной надеждой теперь могли быть другие люди, но и этой надежды я был лишен.
Я был единственным, кто умел ориентироваться на реке. Сплавщики были моими друзьями, но никто из них не имел опыта плавания в бурлящей воде, и они не знали, как организовать спасательную операцию посреди бушующего потока. Только у одного из них, П—, опытного скалолаза, имелся какой-никакой опыт активного отдыха на природе. Но П— не любил реки. Я оказался в одиночестве. Отсутствие выхода означало – и осознание этого факта приходило ко мне медленно, потому что оно было настолько необычным, что какое-то время я не мог его постигнуть, – что я мог умереть. И мысль о смерти была для меня удивительной. Она казалась какой-то бессмыслицей.
И все же смысл был. Я знал, что попал в ловушку именно по той же причине, по какой гибли каякеры той эпохи – один из них погиб буквально на прошлой неделе на Франклин-ривер, на порогах, которые в нескольких днях пути ниже по течению называются «Свиная лохань». При преодолении крутых спусков заостренные носы длинных каяков из стеклопластика 1970-х и 1980-х годов втискивались под подводные камни, каяк обрушивался на каякера, и его ноги оказывались прижатыми к плоской передней части крошечной кабины. И оказавшийся в ловушке каякер, застряв посреди стремнины или водопада, где никто не мог прийти к нему на помощь, быстро или медленно тонул.
Мне показалось, прошло очень много времени, час или даже больше, но на самом деле это были минуты, а может, и часы, когда из реки вдруг чудесным образом вынырнуло лицо и возникло рядом со мной. Это был П—! Я был вне себя от радости. Он все это время каким-то образом болтался на веревке в воде, подвешенный в бурном потоке реки другими людьми, которые, как он теперь рассказал мне, находились на маленьком островке выше по течению и закрепили веревку. Он организовал их и придумал этот способ добраться до меня. Я объяснил, что нужно высвободить лодку. Но после того, как он нащупал под водой не слишком надежную опору, ему не удалось сдвинуть ее ни на сантиметр. Не смог он и освободить мое тело. То, что казалось простым, больше не было таковым. Как П— теперь будет меня спасать, не было ясно ни ему, ни мне. Водный поток давил на нас обоих, ему было трудно удержаться на ногах – река не позволяла ему осуществить мое спасение. В те дни у лодочников не было ни спасательных инструментов, ни оборудования, ни опыта. В нашем наборе походного снаряжения не было ничего, чем П— мог бы воспользоваться, чтобы выпилить меня из стеклопластикового каяка. И, как он ни старался, ему не удалось вручную сломать корпус каяка.
Он пытался освободить каяк, в котором я был взаперти. Проявив недюжинную силу и яростную решимость, П— старался вырвать каяк из-под каменного выступа, в котором он застрял. Он попытался вытолкнуть каяк обратно. Он пытался вытащить меня из каяка. Снова и снова он исчезал под водой, стараясь поднять каяк снизу, чтобы я каким-то образом смог высвободить свои зажатые ноги, но это, если бы было возможно, потребовало бы от меня сверхчеловеческих сил. Но он отказывался прекращать попытки. Когда один метод в очередной раз оказывался неудачным, П— возвращался к другому, иногда с расчетливым изменением, иногда в отчаянной ярости. Я действительно не помню, сколько способов он перепробовал. Помню только, что ни один не сработал. Он был сильным парнем, но мощь реки, стремительно несущейся на нас, сделала его задачу невыполнимой, если не сказать нелепой. Меня нельзя было освободить.
В промежутках между этими попытками он иногда покидал воздушную яму и куда-то уплывал вверх по течению реки. Я не знаю, как ему это удавалось, то ли он сам подтягивался на закрепленной на нем веревке, то ли его вытаскивали обратно собравшиеся на берегу люди. Но каждый раз, когда он возвращался, мне было ясно, что он теряет силы. За долгие часы его все более отчаянных усилий холод подорвал даже его непоколебимую храбрость. На нем был только тонкий гидрокостюм, который казался неуместным из-за того, что при быстром подъеме воды на шее и плечах образовывались прорехи, и холодная вода заливалась внутрь, сводя на нет изолирующий эффект неопрена и выхолаживая его тело. И так продолжалось несколько часов.
Я сказал «несколько часов», но я понятия не имел, сколько прошло времени на самом деле. Силы мои убывали. Я начал бороться с течением реки, пытаясь удержаться на ногах. В какой-то момент П— вернулся с веревками, которыми он обвязал меня вокруг груди и плеч. Мне запомнилось, что это были дешевые тонкие веревки, но, возможно, П— принес с собой альпинистский канат и использовал его тоже, но я уже не помню. В любом случае, он обвязал мой торс и поднял над водой, точно тушку цыпленка, предназначенного для жарки на костре, а его помощники, находившиеся выше по течению, крепко держали веревки, чтобы я не свалился лицом вниз и не разбился насмерть. Но они были бессильны предотвратить мое падение навзничь. П— снова пропал. Через какое-то время он вернулся с другой веревкой и с другой идеей. Сплавщики, оставшиеся на каменной скале выше по течению реки, должны были выволочь меня с помощью веревки – подтянуть мой каяк к водопаду и потом вытащить из него.
П— обвязал меня веревкой. Потом он исчез, веревка резко натянулась, когда те, кто находился выше по течению, попытались, применив силу, выдернуть меня из каяка. Но меня удерживали застрявшие ноги.
Я испытал жуткую боль. Стоило им начать тянуть изо всех сил, веревки лопнули на моих неподвижных плечах и груди. Когда несколько человек сильно растянули мое тело, мой торс и голова оказались запрокинуты назад и скрылись под водяным каскадом. Мне пришлось крепко сжать рот, иначе вода хлынула бы внутрь и утопила бы меня. Я задержал дыхание в надежде, что они не будут тянуть меня слишком долго, и я не выдохнусь. Но вместо того, чтобы вытащить меня наружу, мои спасатели только еще больше зажали мне ноги, сильнее притиснув мои бедра и колени к смятому корпусу каяка. Казалось, что этот безжалостно натягиваемый канат разорвет мне ноги. Я мог лишь вытягивать тело, но не сдвинуться с места. Мучительная боль пронзала меня, мои руки, плечи, бедра и колени. Когда веревки ослабли, мне пришлось отчаянно бороться, чтобы вытащить туловище и голову из потока воды и вернуть себе вертикальное положение в воздушном кармане.
Они предприняли еще несколько попыток. После каждой неудачной попытки П— снова пытался зафиксировать мое тело с помощью другой системы крепления, стараясь сгладить угол наклона моего тела, найти более надежную опору, облегчить мне боль, каким-то образом сделать невозможное возможным. Теперь я представляю себе его узлы, какими, наверное, красивыми они были, эти фирменные красивые узлы скалолаза, мастерски завязанные, элегантные и прочные. Но я их совершенно не помню. Я помню только, что приступы агонии повторялись снова и снова. Даже с такими красивыми узлами, как у П—, мои ноги были слишком туго зажаты, ничего не помогало, боль усиливалась, я все больше окоченевал и выбивался из сил.
Я понял, что меня покидает нечто существенное. Это было очень конкретное ощущение, такое же реальное, как эта книга. Это нечто покидало меня, и это был я сам, который уходил, поднимался, покидал реку, поднимался в ущелье, высоко в небо. Там, в выси, было необычайно спокойно. Там не было боли. Не было страха. Посмотрев вниз, я заметил спасателей, беспомощно сидевших на скале посреди реки, выше по течению от водопада, на котором под бурлящей речной водой виднелся цветной шлем. Я, конечно, знал, что это был я. Но это был и не я, потому что я парил в небе.
И с этими словами я внезапно осознал, что покидаю свое тело. Люди внизу теперь натягивали веревки, которые удерживали меня в воздухе, все еще живую марионетку, не давая мне упасть ничком и утонуть, но только до тех пор, пока мои силы не иссякли, моя голова не откинулась назад, и я не смог ее поднять, мой рот наполнился речной водой, и горло наполнилось водой, и мои легкие наполнились водой, и я утонул. Что-то уходило из меня, оставшегося далеко внизу, что больше уже не было мной. Происходило что-то, что уже произошло и будет происходить вечно.
И затем я резко погрузился в боль, в мучительную борьбу за то, чтобы держать голову под правильным углом. Я изо всех сил старался держать ее именно так. Я боролся за то, чтобы удержать себя. Так началась борьба между мной и моим телом. Но что-то внутри меня ломалось, я словно покидал свое тело, и с каждым разом возвращаться мне становилось все труднее.
Я воспользовался бременем существования, чтобы вернуться. Сокрушительное, карающее бремя жизни, невыносимая тяжесть реальности – я воспользовался всепоглощающей болью, которую каким-то образом оставил, чтобы она вернулась и прижала меня к мокрым черным камням, к ревущей стремнине, к острому, живому запаху насыщенного кислородом воздуха, чтобы попытаться не позволить тому, что не было мной и было мной, подняться и уйти. В этом была какая-то неизбежная легкость, а моя тяжесть, тяжесть всего мира и тяжесть моей боли казались уродливыми и глупыми по сравнению с ней. Оно все поднималось и поднималось, и почему бы этому, а вместе с ним и мне, не подняться? Легкость смерти казалась неопровержимым упреком этой тяжести.
Я старался не думать о маме и об отце. Я ощущал стыд, невыразимый стыд, как будто самим фактом своей смерти я совершил бы в отношении них акт некоего фундаментального, неизбежного предательства. Я поймал себя на том, что вызываю в памяти образ лица Дж—, чтобы оно стояло вместо воды перед моими глазами, хотя у нас с Дж— все было уже кончено, хотя на самом деле между нами было не так уж много чего, это милое лицо Дж— теперь стояло у меня перед глазами, словно вода, заливавшая мне лицо. Увидеть их, моих родителей, позвать маму было бы концом, и поэтому вместо этого я звал Дж— по имени, видел, как ее лицо заполняет небо, весь мир, и снова и снова звал Дж—, чтобы не позвать маму и не умереть. Позвать маму было бы так похоже на конец, что это был бы и впрямь конец, я не сомневался в этом тогда и уверен сейчас, спустя десятилетия, но я не мог признать, что это был конец, и я не мог позвать маму, и эта река, эти скалы… эта стремнина и узкие скалы вокруг нее должны были стать моей могилой.
И все же я знал, что это произойдет – и очень скоро.
От глухого рева вверху вода содрогнулась, и по мне пробежала волна дрожи. Я понял, что, должно быть, прямо над стремниной завис вертолет. Я знал, сам того не подозревая, что меня снимают для вечерних новостей. Или, возможно, П— сказал мне об этом. Глухой рев двигателя приблизился и удалился, а потом вернулся. Я и без того знал, что за историю они создают. Я уже видел такое слишком много раз. Очередная сенсация с печальным концом для вечерних новостей. Я не уверен, тогда ли именно я начал кричать, или это было невозможно, покуда я барахтался в воде. Думаю, я закричал или должен был закричать. Я был жутко испуган. Я боялся, что люди узнают об этом происшествии и станут думать обо мне хуже. Я был не тем, за которого мне хотелось, чтобы меня принимали, и даже не тем, за кого я сам себя выдавал. Я чувствовал, что на меня устремлены глаза всего мира, и в глазах этого мира я был перепуганным червяком, никем больше. Учитывая, что никто, кроме П—, не мог быть свидетелем моего унижения, странно, что меня это тогда волновало. Но я переживал. Возможно, мы никогда не перестаем переживать.
Когда река захлестнула мое тело, меня охватила паника. С детства я вылепил из себя, ребенка, абсурдный образ, который носил мое имя, но река все это смыла. Я был пустой ложью. То, что от меня осталось, было просто плотью. Я не был человеком. Я был испуганным животным, одиноко ожидающим смерти в капкане на человека. Я не мог себе представить, что могу умереть. Я не хотел умирать. Мне был двадцать один год. В двадцать один год ты что-то выбираешь для себя. Ты этим управляешь. Но я не контролировал ситуацию. Это смерть. Смерть выбрала меня. Меня мучило осознание того, что я умру таким образом, я прекрасно осознавал, что никогда больше не увижу людей, которых люблю, и что они никогда не увидят меня. Неправильность этой ситуации мучила меня, как будто я был за это в ответе. Теперь, после всех отчаянных усилий П—, я понял, что любая попытка освободиться была тщетной. Я не был храбрым или стойким человеком. Я поддался боли, которую пытался превозмочь. Река смыла с меня всякое достоинство. Страх поглотил меня. Это был страх, какого я никогда не испытывал, страх одновременно физический и духовный, опустошение, огромное, как вселенная, в которой я теперь исчезал. Река уносила меня прочь.
Силы П— были на исходе. Я чувствовал, что он слабеет, в его усилиях уже не ощущалось той грубой животной силы, как в его первых попытках меня спасти. Он, должно быть, находился на ранней стадии переохлаждения. Его первоначальный оптимизм по поводу того, что он сумеет меня освободить, сменился упрямым отказом сдаваться. Я почувствовал, как холодеет влажный воздух и темнеет вода. Свет покидал ущелье, и день сменялся вечерними сумерками. Я мог думать только о том, что скоро наступит ночь. Я хотел, чтобы это закончилось.
Я продолжал взмывать в небо, где ощущал себя в безопасности, не чувствуя боли и страха, и с каждым разом мне было все труднее вернуться обратно в свое измученное тело. Я предложил П—, чтобы его подтянули вверх по течению реки и чтобы потом он смог поплыть обратно и, нырнув под водопад, схватить меня за туловище и поволочь вперед с такой силой, чтобы сломать мне обе ноги. И когда у меня будут сломаны ноги, он, возможно, сумеет высвободить мое застрявшее в ловушке тело. Сначала он не понял, что я имел в виду. Он подумал, что я начал бредить. Возможно, моя придумка бы не сработала. Я даже не знаю, возможно ли это физически. Скорее всего, это была нелепая идея. Я лишь знаю, что это была единственная идея, единственная надежда, которая у меня оставалась. Времени в обрез. Мы были близки к концу, и нашей последней надеждой стала попытка вытащить мои ноги из ловушки. В конце концов, он признался, что не в силах ничего сделать. Вот тогда я ему это и сказал.
И только услышав свои слова, я понял, что это правда.
«Я умираю», – сказал я. Это были мои слова. Я не понимал, что происходит, пока не услышал, как я их произношу.
Я умирал.
Но, похоже, П— не воспринял всерьез того, что я сказал. Это очень странное чувство, когда ты начинаешь умирать, когда обнаруживаешь, что существуешь между двумя мирами, подвешенный между жизнью и смертью, и смерть бесконечно привлекательна, нежна, легка, и ты осознаешь, что что-то из тебя уходит.
«Я умираю», – повторил я еще раз.
И это было правдой. Во мне росла сила смерти, а сила жизни быстро убывала. То, что было мной, продолжало подниматься, и я больше не мог бороться ни с тяжестью реки, ни с этой тяжестью реальности, ни с этой растущей легкостью, которая уносила меня туда, где я не страдал. Каким-то образом до П— наконец-то дошло. И он снова исчез из воздушного кармана. Я понял, что он ушел, что он ничем не мог уже мне помочь – и, как бы он ни старался, это было выше его сил.
Я все еще видел Дж— и пытался удержать ее после того, как П— исчез, но потом и она тоже исчезла, и я очень долго оставался один, а дальше за стремниной, я знал, текла речка, которая довольно быстро расширялась и превращалась в большую реку, а затем в гавань, а затем в море. Я увидел реку во всей ее полноте и море во всей его бесконечности. Я хотел погрузиться в речной поток и слиться с морем. Это казалось необходимым, это казалось желанным. Это казалось надеждой, даже если на самом деле это было отчаянием. Я хотел, так или иначе, вернуться к реке и впасть в море. Я знал, что не могу оставаться там, где находился. Это было невыносимо. Еще одна секунда – это станет выше моих человеческих сил. Я ломался. Я разваливался на куски. Еще немного, и моего тела не станет. Я был готов вернуться в небо и в море.
Я услышал, как П— где-то рядом со мной сказал, что он сейчас еще раз попытается; значит, он не ушел, он все еще находился со мной, он вовсе и не исчезал. Но он очень ослаб. Он сделал все, что мог, и даже больше. Возможно, не так легко сломать чьи-то ноги. Возможно, так оно и есть. По сей день я понятия не имею. Что-то покидало меня, и я почувствовал, как что-то начало подниматься из меня, как отвязавшийся воздушный шарик. Как я ни старался, я не мог ухватиться за ниточку, я знал, что не смогу подтянуть эту странную штуку обратно. Все, что можно было сделать, чтобы спасти меня, было сделано. Я умирал и знал, что умираю. Я хотел, чтобы П— сдался и оставил меня. Я не хотел ни его суровой решимости, ни его нелепой надежды. Я не хотел больше боли. Я хотел умолять его оставить меня в покое, дать мне умереть. Но он и так уже много для меня сделал. Мне казалось неправильным говорить П—, что он не может попробовать, учитывая, что я очень скоро умру.
П— просунул руку под смятый стеклопластик застрявшего каяка. Он еще раз попытался сдвинуть его с места, как тщетно пытался это сделать в самом начале. Только теперь его силы иссякли. Огромное давление воды, наклон каяка, то, как он был зажат между камней, отсутствие хорошего упора для ног – все это делало задачу невыполнимой с того момента, как тяжелый корпус лодки зажал мне ноги. Я зашел слишком далеко, чтобы сказать ему, что все это бессмысленно. Но он не сдавался. И каяк чуть-чуть сдвинулся с места. Каяк, который несколько часов назад был не по силам ни ему, ни кому-либо другому, теперь, спустя несколько часов, когда он совсем выбился из сил, каким-то образом сдвинулся с места. А затем соскользнул обратно. Мои ноги оставались зажатыми, как в капкане. Я не был разочарован. Мои чувства притупились, замедлились, и у меня появилась другая цель, меня больше не беспокоило, что это невозможно. Это просто было так. Лодка сдвинулась с места, но недостаточно. И тогда П— предпринял новую попытку.
Лодка во второй раз чуть приподнялась. Но на этот раз П— сумел ее удержать и не дать ей соскользнуть назад, а затем невероятным усилием приподнял ее еще выше. По сей день я могу думать только об этом: в этом было что-то чудесное. В самый последний момент П— обрел какую-то сверхчеловеческую силу. С каждым его усилием лодка хоть на миллиметр, но продолжала подниматься. Возможно, он боялся, что если позволит лодке соскользнуть назад, то не сможет снова повторить то, что ему удалось сейчас. Он снова удерживал каяк, снова поднимал и с силой, которой у него не было, продолжал. Мне показалось, что лодка внезапно свободно поплыла, но я знал, что это иллюзия. П— всего лишь удерживал ее на месте, и у нас было в лучшем случае несколько мгновений, прежде чем он больше не сможет ее удерживать. Веревки на моих плечах снова впились мне в тело, и когда я закричал, мою голову втянуло обратно в бурлящую реку, и мой рот наполнился водой, и я стал тонуть, но П— все равно продолжал толкать лодку вверх, и лодка продолжала подниматься. Мои колени внезапно освободились, а вместе с ними и голени, и веревки вмиг ослабли. Я до сих пор отчетливо помню, как мое тело изогнулось и я выскочил из каяка, словно пробка из бутылки шампанского. Сбитый с ног мощью стремительного течения, когда мне уже не за что было зацепиться, я был с силой отброшен вперед.
Я ощутил, что врезался в воду, перекатываясь и кувыркаясь, перепрыгивая через валуны, влекомый яростью стремительного потока, швыряющего мое безвольное тело туда-сюда, колотящего его о камни, поднимающего и роняющего меня, глубоко затягивающего в бурлящий водоворот, несущего его далеко вниз, в темноту. Когда я вынырнул посреди реки, ошеломленный, сбитый с толку, не веря своим глазам, я услышал крики.
Но когда я с облегчением закрыл глаза, то к своему ужасу, увидел, что я все еще зажат в каяке на стремнине, а вместе с ним ощутил и воду, холод, боль, ужас, какофонию стремнины, в которой я был погребен. Когда же я открыл глаза, я оказался свободен и плыл по реке. Я был сбит с толку. Я мог понять только то, что видел. Я подумал, что это была последняя шутка моего разума. Я не смел закрыть глаза, боясь, что опять увижу то, что, как я боялся, было реальностью. Я думал, что умер, и это было какое-то последнее видение, последний жестокий трюк моего раскрошившегося разума.
Ко мне по камням карабкались люди и что-то кричали. Я чувствовал только оцепенение. Я был не в состоянии ни плыть, ни обращать на них внимание, когда они бросились ко мне. Каким-то образом с меня сорвали все снаряжение. Я был голый. Мое тело, подхваченное большим водоворотом, вынесло из волн и прибило к берегу. Я помню, как смотрел на медленно движущуюся белую речную пену, спиралью окутывающую мое тело, и на то, как мое тело разворачивается в еще одну спираль. Должно быть, я барахтался или плыл, но я так не думаю. Кто-то волок меня к берегу. Я обнаружил, что не могу стоять. Мои ноги не слушались. Рука не слушалась. Казалось, что повсюду были люди, вокруг меня царила суматоха, я быстро обменивался взволнованными словами, принимал важные решения, и в то же время все казалось тихим и безмятежным, как будто мир и все, что в нем есть, остановилось. Чьи-то руки подхватили меня, прижали к себе, но я лишь смутно осознавал эти руки и свой стыд. Я вдруг отчетливо понял, что я голый, что у меня сморщенный, крошечный член, и понял, что ничего не могу с этим поделать, что блестящие бронзовые камни и валуны, торчавшие из реки, неподвижны, а вода нет, и я не был уверен, жив ли я, или это сон, и я… я был уже мертв, это был обман разума, в котором я поднимался по крутому склону через густой тропический лес, а затем оказался на вершине скалы, а рядом с ней парил вертолет, в который меня наполовину забросили, наполовину сбросили через пропасть в руки, которые хотели обнять меня. Все это ничего не значило. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я опять оказывался в стремнине и знал, что все это – мои спасатели, вертолет, моя нагота – было всего лишь галлюцинацией, самым горьким из сладких снов.
Потом я так и не поговорил по-настоящему с П—. П— спас мне жизнь, но мне нечего было ему сказать. Между нами не было ни вражды, ни малейшего намека на ссору. Мы просто перестали общаться. Я видел его несколько лет назад на острове Бруни и сказал, что жалею об этом. Он, кажется, меня понял. Любая форма благодарности за то, что тебе спасли жизнь, кажется неадекватной и фальшивой. П— не из тех, кто поддается эмоциям. Возможно, это было неправильно с моей стороны. Однако некоторые вещи велики, слишком велики для любого из нас. Однажды вечером я увидел Дж— в переполненном пабе. Я был пьян и попытался ей рассказать, как она помогла спасти мою жизнь. Возможно, я слишком много выпил, а может, и Дж— тоже. Возможно, это было невозможно объяснить. Я рассказал ей, но не смог ничего объяснить. Я хотел ее поблагодарить. Дж— была добра, и, возможно, она поняла, а может, и нет, или, возможно, никто не сможет. Возможно, никто никогда не сможет понять, что ты здесь и в то же время не здесь, что есть момент, который делит твою жизнь пополам – точнее, раскалывает ее пополам, – когда ты уходишь и знаешь, что если уйдешь, то никогда не вернешься. Я вернулся. Вот и все. Это было уединенное, непередаваемое знание. Наконец, мы улыбнулись друг другу и расстались, закончив все так же, как и начали много лет назад, – взаимным непониманием.
Я стал воспринимать всех и всё так, как будто видел их с огромного расстояния, как будто они были неведомыми насекомыми, которые совершали непостижимые, необъяснимые действия, не подозревая, что в следующий момент их могут смахнуть или раздавить. Я перестал воспринимать людей как людей. Долгое время я все еще жил, как будто на реке ничего не случилось. Мне нравились люди, которые не хотели говорить об этом. Потому что говорить было не о чем. Не было слов. В том-то и дело, что слова – это не то же самое, что жизнь. Мы просто притворяемся. А я не мог.
Я посещал места, которые, как мне казалось, я больше не увижу. Я повидался с людьми, которых, как я думал, никогда не увижу. Было так приятно, что мне разрешили побывать у них дома, я сидел на их маленьких кухнях, в их блеклых гостиных, на их запущенных задних дворах и почти ничего не говорил, согретый их безмерным добросердечием. Я был поражен тем, что маленькие повседневные проявления доброты слишком легко воспринимались как обыденные. Я был поражен и умиротворен, и впервые я услышал их истории о любви, которые существовали за пределами их замечаний, житейских историй и мнений, которые проявлялись в их еде и питье, в потертых стульях и поцарапанных столах, в их прикосновениях, украдкой брошенных взглядах, в том, как они отводили глаза. Это утешение, это благословение, как сказала бы моя мама. Без запятой. Неописуемая теплота смеха, непередаваемый человеческий комфорт общения с другими людьми. Благословение всего, что живет, все, что живет, свято. Никаких запятых, никаких запятых никогда не будет, мир без знаков препинания, заборов, ворот, табличек «вход воспрещен», какое-то время я жил там, в мире без границ, с ошеломленной благодарностью.
Через некоторое время эти чувства угасли. Я упал с неба.
Запятые вернулись, как точки в конце фраз.
А вместе с ними заборы, перегородки, границы, колючая проволока в отношениях. Но память осталась. Память никогда не уходила. Жизнь пробуждает трепет другой жизни.
Врачи приходили и уходили. Я чувствовал, что их посещения продиктованы скорее человеческим любопытством, нежели медицинскими показаниями, и это было справедливо. Они были молоды и хотели узнать, каково это. Я понятия не имел. Меня доставили на вертолете в шахтерский городок Квинстаун, недалеко от Роузбери, где мама впервые читала мне повести о приключениях на реках в спальне нашего маленького бунгало, вокруг которого теперь разросся тропический лес. Я был жив, а теперь я мертв, и мне снилось, что я жив, или я был жив, и мне снилось, что я мертв, и мне снилось, что я жив.
Угумм, сказал я, угумм.
Я был объектом пристального внимания врачей, поскольку выжил, но, несмотря на это, со мной было как будто все в порядке. Насколько могли судить врачи, я был жив, а не мертв, и я буду жить. Раны будут зашиты, проблемы с моими ногами и руками – поврежденные нервы в конечностях, одна нога и одна рука практически обездвижены – были временными, и достаточно скоро все восстановится. Другое дело – моя голова, она все еще кричала в далекой бурной реке, но это не имело значения. Медсестры немного поговорили. Задали вопросы о моих травмах ног. Всем было любопытно, на что это похоже. Я не знал. Я все еще был там. Я помню, как один врач оживленно рассказывал о трупе, который все еще находится в больничном морге, – это был байдарочник, утонувший неделю назад на Франклин-ривер. Он захотел осмотреть мою рану на ноге, которую уже зашили. У погибшего байдарочника, сказал он, словно разглядывая паука в бутылке, были точно такие же повреждения ног.
Угумм, сказал я, угумм.
В какой-то момент я стал этим байдарочником, холодным и мраморно-белым, в морге. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я становился просто собой, я был снова там, в западне водопада, кричал и тонул. Это было невероятно: я закрывал глаза и сразу же оказывался в другом мире. Боль была настоящей, холод был настоящим, вода, обливавшая меня с ног до головы, была настоящей, оглушительный шум стремнины – настоящим, я всегда был мокрым и продрогшим до костей, и ужас был абсолютным. Единственное, что не было реальным, – это больница. Больница была не более чем мучительным сном человека, погибшего в реке.
Ощущение, что я попал в западню, было не кошмаром, а неизбежной, вечной реальностью. Мой неконтролируемый страх был по своей природе неоспоримым знанием, таким же реальным для меня, как дверная ручка, которую вы поворачиваете, стул, на котором вы сидите, кровать, на которой вы лежите. Единственным выходом было открыть глаза и, открыв их, не закрывать. Я был в сухости, безопасности и тепле, я был жив, если бы только мог в это поверить. Я не мог. Следовательно, я умирал или был мертв, и то и другое представлялось мне гораздо более правдоподобным. Когда усталость наконец брала верх и я впадал в дрему, я начинал кричать и вопил до тех пор, пока мне не давали успокоительное, и я снова погружался в темноту, пока река не возвращалась. В какой-то степени я так и не избавился от этого ощущения. Воспоминания стали реже. Но они никогда не прекращались.
Вопреки совету врачей, я выписался на следующий день. Дежурный врач хотел, чтобы я передвигался в инвалидном кресле, но, учитывая, что мне нужно было ехать на автобусе, я счел его совет нецелесообразным. Мой брат отправил немного денег в местный магазин одежды. Одетый в дешевые рабочие штаны, которые были на несколько размеров больше, чем нужно, и байковую рубашку, я изо всех сил ковылял на костылях, волоча больную ногу и придерживая штаны онемевшей правой рукой, засунутой в карман. Покуда я ковылял по главной улице к автобусной остановке, мимо ржавых оград из гофрированного железа, прогнивших деревянных щитов с объявлениями и обшарпанных полуразрушенных зданий умирающего шахтерского городка, мне запомнился только яркий свет.
Я пытаюсь рассказать эту историю как надо. Много десятилетий после того происшествия я этого не делал. Или не мог. Я вообще не рассказывал об этом, что само по себе неправда, или, когда я это делал, что случалось довольно редко, я путался в деталях, которые так долго пытался забыть. Казалось, это требовало от меня чего-то, чего я не мог дать, сказать или кем не мог быть. Когда я начинал об этом рассказывать, я снова оказывался там, в прошлом, или скорее прошлое оказывалось здесь, и время рушилось, и я снова был кричащим червяком, а не собой. Так продолжалось много лет. Я написал свой первый роман не о том, что произошло. Я написал его, чтобы прояснить то, что произошло. В любом случае, я не знал, что произошло. Я не знал, что умер. Я не знал, сколько это может длиться. Это покажет только время. В течение десятилетий после этого я продолжал возвращаться к происшествию на Франклин-ривер, пока не проехал в лодке по реке семьдесят или восемьдесят раз, пока уже не мог вспомнить, сколько раз, и всякий раз мне снились кошмары в течение предыдущих недель, кошмары, которые не прекращались, пока мы не проезжали тот порог, и только тогда я чувствовал, что у меня все получилось. Я увидел внутри себя нечто, с чем нужно было встретиться лицом к лицу, чтобы я мог снова жить. То, что я возвращаюсь, должно было бы меня озадачить. Но этого не происходит, особенно после того, как я преодолел этот рубеж.
Я – старые часы, которые раз в год приходится заводить, чтобы узнать точное время.
Как-то вечером в баре я встретил женщину, которая рассказала мне, что переспала с главным героем моего первого романа. Она никогда не встречалась с автором, но слышала, что он был тот еще урод. Я заметил, что уже слышал нечто подобное. «Придурок», – сказала она. «Придурок», – сказал я. «Странно, – сказала она, – как в книге все описывается совсем по-другому, даже если в жизни происходили те же самые события». «Странно», – сказал я. «Именно это я и пытаюсь вам сказать, – продолжала она. – Я ведь знала его, того, о ком этот придурок написал свою книгу. Я переспала с ним. Он не стоил этой книги. Он не стоил даже картонной подставки для пивного стакана. Он был ошибкой природы. Но это был точно он, можете не сомневаться. Да только он никогда не тонул».
Как-то мне позвонила другая женщина, злобно обвинив меня в том, что я украл для своей книги факты ее биографии, и потребовав, чтобы я ей признался, откуда мне известны точные подробности смерти ее лучшей подруги.
Откуда?
Такова жизнь. После этого я понял, что правда – это не совсем правда, даже если она таковой и была. После этого я понял, что врать о своей книге, в худшем случае, интереснее, чем говорить правду, а в лучшем – более правдиво. После этого я вспомнил совет, который известный писатель Т— дал мне много лет назад после выхода моего первого романа: «Сделай маску и носи ее». «Надень маску, и будешь в безопасности, – сказал он. – Надевай маску каждый день, когда появляешься на людях, и никогда не показывай им своего лица».
Мама и отец никогда не спрашивали меня о том, что произошло на реке. За что я был им благодарен. У меня все равно не нашлось бы слов. Все, что у меня было, – это неотвратимая тишина, которая наполняла меня и защищала. Они были рады, что я остался жив, и на этом все. Ни больше ни меньше. Несколько лет спустя я выиграл стипендию, которая считалась престижной и позволила мне уехать в Великобританию и поступить в Оксфорд, который тогда еще назывался Великим. Я пошел домой, чтобы сообщить новость родителям. Мама готовила на кухне и обрадовалась, хотя и немного расстроилась. Она предложила мне рассказать об этом отцу, который работал в саду, потому что ему было бы интересно. Я застал его за тем, чем он в основном и занимался, когда постарел, – переворачивал вилами компост, погруженный в свои мысли и воспоминания. Я сказал, что у меня есть новости. Не оборачиваясь, он ответил, что это хорошо. Какие новости? Я рассказал, обратившись к его и без того согбенной спине. Он продолжал ковырять вилами компост. «Равно встречай успех и поруганье, – произнес он наконец, цитируя Киплинга, – не забывая, что их голос лжив»[102]. Я ждал от него чего-то большего, но ничего не услышал. Я был жив и хотел жить. Что мне еще оставалось делать? Он ворошил компост короткими сильными взмахами, которые не соответствовали его почтенному возрасту. Я ждал, стоя у него за спиной. И наблюдал, как скошенная трава и маленькие веточки, которые он часами нарезал секатором, превращались в темный плодородный торф, как извивались черви, как поднимался от земли пар, как его руки работали все еще уверенно, хотя и не с прежней силой, как одно движение медленно сменялось другим.
И я начал хохотать.