Типпи-Тикл, 19 июня 1954 года

– Смотри-ка, Уинни! – Элли показала дочке на Эммета, который медленно шел по кухне, держа в руках тарелку с тортом. – Бабуля и братик испекли тебе тортик на день рождения.

Эммет осторожно поставил торт на стол, покрытый лучшей льняной скатертью Агнес, и проговорил:

– Шоколадный.

Элли зарылась носом в мягкие светлые волосы дочери и покачала ее пухлыми ножками в розовых пинетках, которые Агнес связала ей на день рождения.

– О, шоколадный, Уиннибель, как ты любишь!

– Это ты любишь, мама, – заметил Эммет, усаживаясь на стул. – Уинни еще тортов не пробовала, так что не знает, какой любит.

Томас поставил бутылку с недопитым пивом в батарею уже пустых и, взяв нож, подмигнул сыну.

– Как он тебя поймал, Элли Мэй.

Агнес в этот раз сервировала стол своим лучшим фарфором и серебром, доставшимся ей по наследству от свекрови.

– Томас, что ты делаешь? Мы еще не спели песенку Уинни.

Он удивленно потрогал лоб матери, нет ли у нее температуры, но та нетерпеливо сбросила его руку.

– Что на тебя нашло, Томас?

– Ты что, ма, заболела? Шоколадный торт, фарфор, песенка для Уинни. Мне ты никогда тортов не пекла. И для Эмми приходится их печь у Марты Физзард, потому что ты запрещаешь и прячешь формы.

Агнес посмотрела на Элли.

– Это она тебе нарассказывала, Томас? Да она муху на стене не увидит, не то что форму в шкафу. Ничего я не прятала.

– Трындеть, женщина, не мешки ворочать, – проговорил Эфраим, откупоривая четвертую бутылку пива. – Не отпирайся давай.

– Мальчикам торты не нужны. Никакой пользы им от тортов, а вот девочкам, – Агнес потрепала Уинни за щечку, – с девочками все иначе, правда, лапочка?

– А я знаю эту деньрожденную песенку, – заметил Эммет, раскладывая вилки возле тарелок. – Нас миссис Перкинс научила. Она всегда приносит для всех разноцветные зефирки, когда у кого-то день рожденья, и разрешает нам выбрать. Я всегда выбираю синие, потому что их никто не ест. – Эммет посмотрел на большой торт, покрытый блестящей глазурью, и облизнулся. – Мам, а у меня есть подарок для Уинни.

– Правда?

Эммет порылся в кармане брюк и вытащил маленькую резную фигурку длинношерстной собаки.

– Это ньюфаундленд, как у мистера Бойда.

– Эмми, как красиво ты ее вырезал! Она и правда похожа на собаку Джима Бойда, смотри, Томас!

– Где это ты так научился, сынок? – спросил тот, внимательно рассматривая фигурку.

– Нигде. Я просто беру и вырезаю.

– Ого, – присвистнул Томас, – какой ты умница!

– Не забивай ему голову всякой ерундой, – вмешалась Агнес, вынула из кармана огарок розовой свечки и водрузила на торт. – Зажги ее, Эмми, и давайте все споем песенку. А потом, Томас, ты наконец разрежешь торт и можешь представить, что он и на твой день рождения тоже.

Томас натянул желтую клеенчатую куртку, взял костыль и направился к сетчатой двери.

Элли подняла голову от раковины с мыльной водой.

– Куда ты собрался так поздно?

– Схожу в магазинчик, проверю лодку. Была течь, я ее недавно заделал смолой.

– Но ты же не пойдешь на ней сейчас в море?

– Да схожу по-быстрому к маяку и обратно, посмотрю, не течет ли она. Завтра мы собирались выйти пораньше, до фабричных траулеров. Они в день высасывают рыбы больше, чем мы с отцом за месяц. Солнце только после десяти сядет, так что у меня еще есть пара часов.

Эммет тоже потянулся за своей желтой курткой.

– Можно я с тобой, папа?

– Конечно, сынок. Пора тебе уже начать выходить на лодке.

– Томас, ему всего девять, он уже спать должен ложиться.

– Я начал выходить с отцом в море, когда мне было восемь. Самое время учиться семейному делу. – Томас открыл новый холодильник и, достав оттуда пару бутылок пива, сунул их в карманы куртки.

– Мой сын не будет рыбаком.

– А что плохого в том, чтобы быть рыбаком, а? Или ты жалеешь, что не вышла замуж за торговца шоколадом?

– Томас!

– Но жалеешь ведь, Элли Мэй? Я ведь знаю, что ты влюбилась в солдата в форме, а стала женой бедного рыбака на краю света. И знаю, что ты заслуживаешь лучшего. Но я всегда пытался сделать так, чтобы тебе было лучше. Или ты не видишь?

– Томас, что на тебя нашло?

– Я до сих пор в долгу перед Джимом Бойдом и перед Родом Физзардом тоже. Зато у тебя есть холодильник. И дом покрашен так, как ты хотела. Думаешь, на что я привез краску из Сент-Джонса? Да мы с рыбалки не возвращаемся, хотя отец уже не так молод для этого. Вот и остается мне просить Эмми помочь.

– Томас…

– Идем, сынок.

– Наш сын не будет рыбаком, Томас…

Но сетчатая дверь захлопнулась за Томасом и Эмми.

Томас шел по направлению к маяку, внимательно глядя в окошко на капитанском мостике. Темнеющее небо, прорезанное закатными сполохами, отражалось в волнах. Такое же желто-красное, как пирог с морошкой и брусникой, который печет Элли, подумал Томас и глотнул уже из второй бутылки пива. Не надо было так набрасываться на Элли. Это же счастье – иметь такую жену, как она. Любая другая на ее месте сбежала бы в первую же неделю. Вон, как у кузена Джима Бойда из Бе-Верта. Его невеста даже отказалась сойти с корабля в Галифаксе, едва его увидала. Развернулась и отправилась прямиком обратно в Англию.

Элли же была рядом с ним всегда. И до сих пор, даже в простеньком платье и коричневых туфлях, в переднике, вечно испачканном черничным соком, который не отстирывался, как бы она ни старалась, была все так же прекрасна, как в тот памятный вечер в «Самсоне и Геркулесе», когда он впервые увидел ее. Даже еще лучше, хотя лучше и быть не может. Она окрепла и стала сильнее, лицо ее заострилось, а волосы потемнели и летом немного выгорали на солнце. Только глаза оставались прежними – серо-голубыми, как воды Северной Атлантики. Чем же он заслужил такую женщину? Как показать ей всю силу его любви? И как же он ненавидит себя за то, что подарил ей такую тяжелую жизнь вдали от ее семьи.

Он тряхнул головой. Однажды он подарит ей настоящее кольцо с бриллиантом. Он бы давно сделал это, если бы мог. Но все, что он может себе позволить, слишком мелкое и не достойно Элли. Ему повезло, что тогда он нашел тот старинный циркон в ломбарде на Элм-Хилл. Пусть это не бриллиант, но выглядит вполне солидно. Хотя хорошее кольцо все равно купить не помешает. Ей это точно понравится. Из-за него она терпит все эти лишения, так что самая малость, которую он может сделать, – это купить ей кольцо.

Мать так и не смогла полюбить ее, как бы Элли ни старалась. «Эта твоя английская жена, – говорила Агнес про нее. – Воображает себя художницей, хотя всех забот у нее – еду вовремя подать». Они сосуществовали в непростом перемирии, точно двое заключенных, вынужденных делить камеру. Но мама – это, конечно, совсем тяжелый случай. И Элли все эти годы просто выбивалась из сил.

Однако он подарил ей двоих прекрасных детишек. Уинни уж точно. Хотя и Эмми все равно его сын, когда бы он ни появился на свет. Даже если Джордж его настоящий отец, это не имеет никакого значения. Надо отпустить подальше свою ревность. Не вымещать ее на ребенке. Шла война, мир полыхал. Да кто вообще может осудить Элли? Она не получала от него вестей почти год. А если бы его и вправду убили тогда, в Северной Африке?

Лодка накренилась на высокой волне, Томас наткнулся на штурвал, костыль и бутылка с пивом упали на пол. Перед глазами у него все закрутилось так, что ему пришлось проморгаться, схватившись за штурвал.

– Что это было, папа?

– Ничего, сынок, – крикнул Томас через плечо. – Ты там хорошо держишься? Нигде течь не видишь?

– Нет, течи нет.

– Хорошо. Тогда держим курс на маяк! Будем дома еще до захода солнца. Мама обрадуется.

– Ладно.

Томас подхватил костыль, упер его под мышку и крепко ухватился за штурвал, выравнивая линию горизонта. Случайный мотив, который он начал напевать, сложился в знакомую с детства песню.

– Ну как, Эмми, – крикнул он сыну, – хорошая песенка? Научить тебя словам?

– Папа, я проверяю, чтобы нигде течи не было.

Томас повернулся, и сердце его оборвалось.

Мальчик повис на борте, наклонившись над волнами, и раскачивался вперед-назад, вперед-назад. С каждой набегающей волной – вперед, назад.

– Эмми! Слезай оттуда, сынок! Боже. Надень спасательный жилет!

И тут волна захлестнула лодку, и Эмми, на секунду зависнув над бездной…

– Сынок! – Томас устремился к нему, костыль запутался в веревках…

Поздно.

Минуты растянулись в часы, дни, годы. Вода, такая дружелюбная и ласковая в закатных лучах, стала вдруг черной. Только белая пена вздымалась над ее поверхностью – и там, среди волн, маленькая темноволосая голова.

Томас, шатаясь, вернулся на мостик и выключил двигатель, затем схватил спасательный круг и метнулся к правому борту, ловко закинув круг в воду, поближе к сыну.

– Эмми, держи. Плыви к нему. Всего один гребок.

Затем, подобрав сеть, перебросил ее через борт так, чтобы по ней можно было забраться в лодку.

– Па! – крикнул Эммет и закашлялся, захлебнувшись. Новая волна нависла над его головой.

Отбросив костыль, Томас нырнул в воду. Тьма и тишина поглотили его. И чье-то темное тело проскользило мимо. Ракушки, наростами облепившие черно-белый бок, светились радужно-зеленым. Черный внимательный глаз, скользнув взглядом, взлетел к поверхности воды. Огромное тело изогнулось и где-то там, наверху, выпустило фонтан в небо.

Горбач. Томас, собрав все свои силы, устремился вверх, к сыну. Эммет увидел его и протянул руку, но другая волна захлестнула его с новой силой, и Томас снова нырнул в холодную темную бездну, успевая схватить сына за капюшон куртки и выталкивая его из воды. Эммет, задыхаясь, вцепился в его руку.

– Все хорошо, Эмми, успокойся. Просто дыши, сынок. – Обхватив его за плечи, он подплыл к оранжевому кругу и надел его на Эммета. – Держись, сынок. Все, ты в безопасности.

Их лодка покачивалась на волнах футах в шестидесяти. Рыболовная сеть свисала с борта. Проснувшийся маяк мигал белым ярким светом примерно в миле от них. Томас протянул руку и схватился за веревку, соединяющую спасательный круг с лодкой. Неуклюже, проклиная фашистскую бомбу за то, что оставила его без ноги, он поплыл к лодке, таща за собой Эммета.

От холода он уже не чувствовал рук, ботинок, полный воды, тянул ко дну, но разум, хоть и затуманенный пивом, видел цель. Лодка. Ничего, кроме лодки. Надо добраться до нее.

Вечность спустя они наконец коснулись ее борта.

– Мы на месте, Эмми.

– Не бросай меня, папа.

– Не брошу, сынок. Давай, ты же смелый мальчик. Хватайся за сеть. Помнишь, как ты лазал по такелажу прошлым летом на шхуне, которую чинил Род Физзард? Представь, что наша сеть – такелаж.

– Хорошо, папа, – пролепетал Эммет и уцепился за сеть.

– Вот молодец. А теперь давай я помогу тебе снять жилет, и ты заберешься на борт.

Эммет медленно, из последних сил поднялся наверх, потом повернулся к отцу и расплылся в улыбке:

– У меня получилось, папа!

– Молодец, Эмми. А теперь будь осторожнее. Садись в лодку. Я заберусь к тебе.

Мальчик, поскользнувшись, со стуком упал внутрь.

– Эмми? – Томас отбросил спасательный жилет и подплыл к сети. – Эмми!

Но едва он успел уцепиться за нее, как она накрыла его с головой, закрутившись вокруг тела, запутывая еще больше, пока Томас пытался освободиться. И потащила на дно.

Мимо скользило все то же огромное темное тело, черно-белый бок был облеплен зелеными ракушками. Изогнувшись, кит устремился на поверхность. Туда, где есть свет и улыбка Элли.

Эммет потянулся к борту, поднялся на ноги. Голова гудела. Он долго вглядывался в чернильную тьму, повторяя:

– Па! Ты где, па? – Ужас пронзил его насквозь, точно кинжал. – Папа! Па!

Рыдая, он опустился на дно лодки.

– Папа, прости меня. Это я виноват. Я забыл надеть куртку наизнанку. И теперь феи добрались до тебя. Прости меня, папа. Прости.