Типпи-Тикл, 11 августа 1947 года

Элли прикрыла хлипкую деревянную дверь уборной и, поднырнув под веревки, где обычно сушилось белье, поспешила в дом, но внезапно остановилась и сорвала несколько веточек ярко-фиолетового кипрея, которым зарос двор. Комары зудели и роились вокруг.

Сетчатая дверь хлопнула. Агнес оторвала взгляд от вязания и увидела Элли.

– Зачем в дом сорняки притащила, девочка? Ты что, в лесу родилась? Полная кухня жуков наползет.

Сердце у Элли оборвалось. Она посмотрела на цветы и пролепетала:

– Я думала, будет мило украсить дом цветами к дню рождения Эмми.

– Сорняки должны оставаться там, где растут. У меня дома их не будет. Ей-богу, ты как будто из дикой чащи вышла!

Щеки Элли вспыхнули. Что бы она ни делала, все не так. Ни шить, ни готовить, ни даже ягоды собирать на болотах – ничего не умеет.

– У меня дома в Англии всегда стояли цветы. Мой отец очень их любил.

– Даже удивительно, какие вы невежественные. Ты что, хочешь развести тут муравьев или еще кого похуже?

– У нас в Англии никогда не было муравьев.

– Ну вот ты опять. Англия то, Англия это. Почему бы тебе не сделать одолжение и вернуться туда? Там тебе самое место!

На глаза Элли навернулись слезы. Она изо всех сил старалась, но что бы ни делала, все было не то и не так, как нужно Агнес.

– Простите, я думала, они правда будут здесь мило выглядеть.

– Ладно, но все равно насекомых в доме я не потерплю, так что выкинь.

Элли опустила голову, вытерла ладонями глаза и, выйдя за порог, подняла лицо навстречу соленому ветру. Если бы только она могла вернуться в Англию. Уговорить Томаса уехать из этого кошмарного места. Но нет. И по большей части потому, что они никогда не смогут себе позволить этого.

Она потеряла себя и больше не знает, кто она. Куда делась та Элли, которая служила в пожарной части и, уворачиваясь от летящих с неба снарядов, ездила по разрушенному бомбежками городу? Куда делась та Элли, которая с подружкой Рути хихикала на последнем фильме братьев Маркс и бегала на танцы в «Самсон» или «Лидо»? Где Элли-художник, Элли-дочь и Элли-сестра? Кто она теперь?

Элли шлепнула комара букетиком кипрея и медленно спустилась по деревянным ступеням почти до самого конца. Но на последней ступеньке остановилась.

Нет, это неправильно. Теперь это и мой дом тоже. Я Элли Парсонс, Агнес, жена вашего сына. Мать Эммета. Я Элеонора Мэри Берджесс Парсонс. Я женщина, и я намерена прожить свою единственную жизнь счастливо, Агнес Парсонс. Я живу ее сейчас. Вам стоит привыкнуть к этой мысли. И я никуда отсюда не уеду. Она сжала зубы и расправила плечи. Нет ничего плохого в том, чтобы в доме стояли цветы. В моем доме.

Элли поднялась по ступенькам и открыла сетчатую дверь. Бросив букет на стол, она быстро подошла к буфету и начала двигать кастрюли и сковородки, пока не нашла то, что искала.

– Что это ты тут такое творишь, а, девочка? Лопни мои глаза!

Лопнут, лопнут, старая ты летучая мышь. Элли наполнила водой металлический кувшин и, сунув в него букетик, поставила на стол. Агнес отложила вязание и посмотрела на нее поверх очков.

– Ты что, оглохла, красавица? Я кому сказала выкинуть их?

– Я слышала. – Элли набрала в грудь побольше воздуха. – Но я люблю цветы и не вижу ничего ужасного в том, что дома будет стоять букет.

Агнес отбросила в сторону вязание и вскочила.

– Ты еще перечить мне вздумала?

Элли, вцепившись в спинку стула, чтобы не упасть, отчеканила:

– Это не только ваш дом. Он и мой тоже. И я хочу, чтобы у Эмми на день рождения был букет цветов.

– Да ты… ты… – Агнес открыла рот, не зная, что сказать, но на заднем крыльце послышался стук шагов.

Дверь распахнулась, и в кухню, почесываясь, вошел Эфраим.

– Боже правый, комары нынче до костей обгладывают. – Бросив на стол связку вяленой трески, он наклонился и понюхал цветы. – Вы только посмотрите, разве не красота? И сразу настроение получше.

Элли, улыбаясь, взглянула на Агнес.

– Правда? Простите, а теперь я пойду проведаю Эмми.

– Агнес, вы не видели форму для торта? – спросила Элли, копаясь в груде противней и сковородок. – Мне кажется, она чуть ли не вчера еще была здесь.

В кухонной тишине раздавалось лишь постукивание вязальных спиц. Элли поднялась на ноги.

– Агнес! Вы не видели форму для торта? Я хочу испечь торт на день рождения Эмми.

Бледно-голубые глаза свекрови были тверды, как наросты льда на берегу.

– Не видела.

– А Марта Физзард ее, случайно, не одалживала?

– У Марты Физзард есть своя форма для торта.

Элли опустилась на колени, придвинула к себе все содержимое буфета и начала перебирать посуду, которая вырастала вокруг нее, как крепостная стена.

– Ее здесь нет.

– Значит, ты сама куда-то ее переставила, когда что-то пекла в последний раз, растяпа безголовая.

– Я поставила форму сюда, я точно это помню.

– Похоже, ничего ты не испечешь сегодня.

– Но Эмми расстроится.

Агнес перестала стучать спицами на середине ряда. Она вязала ярко-розовый джемпер для малыша.

– Ребенку всего три года. Он еще ничего не понимает.

– Агнес, вы ее спрятали?

– Даже не подумала!

Элли поднялась на ноги и, перешагнув груду посуды, пошла к двери.

– И куда это ты собралась, а бардак на кухне оставила?

– У Эмми день рождения, и он получит праздничный торт.

Сетчатая дверь с грохотом закрылась. Элли торопливо пересекла двор и спустилась по ступенькам.

Что за злобная старушенция! Вначале цветы, потом форма для торта. Но это и мой дом тоже. Это и мой дом тоже. И мой дом… Так повторяла Элли про себя, пока не подошла к дому Физзардов.