Норидж, Англия, 7 декабря 1941 года

– Проходи, Джордж. Элли скоро будет готова.

Джордж снял резиновые сапоги и повесил в прихожей пальто и шарф. На пианино в гостиной играли что-то смутно знакомое. Он вошел и сразу направился к Дотти, которая хмуро смотрела в партитуру, пока ее пальчики легко порхали по клавишам. Она подвинулась на скамейке, не отводя глаз от нот. Джордж сел рядом и, когда Дотти кивала, переворачивал страницы. Прозвучали последние, чистые, точно хрустальные ноты, и Дотти выпрямилась.

– Ты чудесно играла, – сказал Джордж, – что это?

– Дебюсси. – Дотти закатила глаза. – Сюита «Лунный свет». Репетирую перед экзаменом за шестой класс. Хочу стать концертной пианисткой.

– А я думал, ты хочешь стать актрисой, второй Джин Тирни. Ты говорила прошлым летом.

Дотти помотала головой, каштановые кудри рассыпались по плечам.

– Это было сто лет назад. Мне все еще нравится играть на сцене, я даже пробуюсь на роль Сесиль в нашем пасхальном спектакле «Как важно быть серьезным». Элли тебе не рассказывала? Беатрис Маккормак тоже пробуется, но я уверена, – Дотти скорчила гримасу, – что получу эту роль. Я гораздо талантливей ее.

Кто-то кашлянул у них за спиной.

– Не слишком-то это великодушно с твоей стороны, Дотти, – проговорил Генри Берджесс, взял газету с вечерними новостями и устроился в своем кресле, положив ноги на пуфик.

– Прости, папочка, – Дотти пожала плечами, на которых лежал кружевной воротник ее блузки, – но это чистая правда. – Она искоса взглянула на Джорджа и улыбнулась. – А ты как думаешь, Джордж, я хорошая актриса?

– Хорошая, Дотти. В роли Виолы ты вообще была лучшей из всех, кого я видел.

Изящная кошечка черепахового окраса вошла в комнату, запрыгнула на обтянутые вельветовыми штанами колени Генри и удобно устроилась на них.

– Не думал, что ты такой эксперт по «Двенадцатой ночи», Джордж.

– Нет, сэр, я не эксперт. И вообще видел этот спектакль только один раз в школе.

– Лесть никому не идет на пользу, Джордж. Ни тому, кто ее изрекает, ни тому, кто ее получает.

– Да, сэр. Мне очень жаль, сэр.

– Между прочим, это сказал не я, а Эдмунд Берк.

– Эдмунд Берк, сэр?

Генри кашлянул.

– Не бери в голову, Джордж.

– Мне жаль, – проговорил тот, повернувшись к Дотти, – не следовало льстить. Хотя ты на самом деле хорошо сыграла Виолу.

– Я знаю, что была лучшей, – уверенно сказала Дотти и повернулась к инструменту, перебирая пальцами в воздухе. – Что тебе сыграть, Джордж? Элли говорила, ты любишь современную музыку. Я нашла ноты в магазине и даже кое-что выучила.

Генри пошуршал газетой, переворачивая страницы, и шутливо поддел младшую дочь:

– Спасибо тебе за шиллинг, папочка.

Дотти посмотрела на него и, закатив глаза, повторила:

– Спасибо тебе за шиллинг, папочка.

– Подожди немного, Дотти, не играй, – попросил Генри Берджесс, глядя на нее поверх очков. – Я хочу послушать новости. Включи, пожалуйста, радио.

Дотти драматично вздохнула и поднялась со скамейки. Затем подошла к приемнику и покрутила ручку. В комнату полился голос радиоведущего:

– …воздушными атаками на военно-морские базы Соединенных Штатов в Тихом океане. Свежие отчеты поступают нам каждую минуту.

Элли влетела в комнату, натягивая зимнее твидовое пальто.

– Джордж, прости, я опоздала. Горячая вода еле сочилась…

– Тсс! – поднял руку Генри Берджесс.

– Что случилось?

Он указал на приемник.

– Япония официально объявила войну Соединенным Штатам и Великобритании.

Пока диктор сообщал о взрывах на Гавайских островах, Элли смотрела на приемник, затем, когда новости закончились, снова взглянула на отца.

– И что теперь будет, папочка?

– Американцы наконец присоединятся к нам, – проворчал он, шурша газетой, – как раз вовремя.

– Но ведь это же хорошо, правда, сэр?

– Это очень хорошо, Джордж. – Генри откашлялся. – Жаль только, что они не сделали это два года назад. Тогда эта гребаная война, возможно, и закончилась бы.

– Папочка! – Дотти с Элли вытаращились друг на друга, услышав нехарактерное для отца ругательство.

– Простите, девочки. – Генри снова уткнулся в газету. – Если бы они присоединились к нам раньше, эта проклятая война уже закончилась бы.

В автобусе Элли вытерла запотевшее окно перчаткой. Дождь моросил не переставая. Автобус прогрохотал по мостовой мимо викторианского магазинчика шоколадной фабрики Макклинтонов и бомбоубежища, вырытого посреди лужайки парка Чапелфилд, затем выехал на кольцевую развязку возле собора Святого Иоанна, который возвышался черным исполином до самого серого ночного неба. Ни малейшего лучика света не просачивалось сквозь его витражи.

– Как думаешь, Джордж, американцев разместят в Норфолке?

– Конечно, Элли, тут как раз наши авиабазы.

– А когда, по-твоему, они сюда прибудут?

– Вероятно, через пару месяцев.

Автобус повернул направо, проехал мимо разрушенной городской стены, построенной еще в Средневековье, на улицу Святого Бенедикта.

– Боюсь, когда явятся американцы, нас будут бомбить еще больше, – заметила Элли.

– Наверняка.

– С самого лета тишина. И от этого жутко. Живешь как на вулкане и постоянно ждешь, что он вот-вот проснется.

Джордж положил руку на ее пальцы.

– Элли, не бойся. Сирены работают исправно, в городе полно убежищ. – Он хмуро посмотрел на Элли из-под очков в черепаховой оправе и поерзал на сиденье. – Поговори с отцом, чтобы он наконец построил убежище Андерсона у вас за домом. Мне не нравится, что тебе приходится бегать через весь школьный двор в подвал, где ты сидишь с мальчишками.

– Поговорю. – Элли вытащила руку из-под ладони Джорджа. Окно снова запотело, и она нарисовала на нем сердечко. – Только отец считает своим долгом быть рядом с учениками во время налетов. Так что и мы с Дотти тоже. Я даже поставила там несколько раскладушек. – Элли нарисовала стрелку, пронзающую сердечко и букву «Э», затем «+» и зависла. Вместо того чтобы написать «Д», она снова провела пальцем по сердечку.

– Я давненько не видела Томаса и Чарли – ни в «Самсоне», ни в «Лидо».

– А я недавно встретил Чарли в «Карете и лошадях», – сказал Джордж. – Их отправили в город за припасами, и он с приятелями зашел пропустить по пинте пива.

– А Томас был там? – спросила Элли, стараясь говорить как можно безразличнее.

– А вот его, кстати, и не было. – Джордж толкнул ее плечом. – А ты не слишком-то любезна с ним.

Элли пристально посмотрела на него.

– Что за глупости, Джордж!

– Да ладно, Элли, не сердись. Я просто дразнюсь. Ты же моя девушка.

Она посмотрела в добродушное лицо Джорджа, в его теплые карие глаза, преданные, как у собаки, на мягкие щеки, на аккуратно причесанные блестящие темные волосы. Его нельзя назвать красивым, скорее привлекательным. Прекрасный муж для любой девушки.

– Джордж, когда мы поженимся?

Его брови взлетели над очками.

– Что?

Элли побарабанила пальцами, затянутыми в перчатки, по стеклу.

– Когда мы поженимся? Чего мы ждем, скажи?

– Поженимся, когда война закончится. Мы же говорили уже об этом. Когда все наконец станет нормально. – Джордж взглянул на Элли из-под очков. – Почему ты заговорила об этом сейчас?

– Кто знает, сколько еще будет длиться эта война. – Элли теребила нитку на перчатке. – И кто знает, победим ли мы вообще.

Джордж откинулся на спинку сиденья.

– Мы обязательно победим.

Оба замолчали. Воцарившуюся между ними тишину нарушал только рев автобусного двигателя и бормотание других пассажиров. Элли перекинулась через Джорджа, протянула руку и дернула за шнур. Колокольчик возле водителя звякнул. Джордж встал и направился к выходу. Элли поспешила за ним.

– Ты не хочешь меня подождать?

Он сошел с подножки и протянул ей руку. Уже на улице она оперлась на локоть Джорджа и, прибавляя шаг, чтобы не отстать, почти побежала к кинотеатру. Они встали в очередь за билетами на «Леди Гамильтон».

– Прости, Джордж, я не должна была так говорить. Это было глупо. Конечно, мы победим.