Холкхэм-бич, Норфолк, 21 июня 1941 года

Элли отложила альбом для рисования и угольный карандаш и откинулась на теплую мягкую дюну. Вдалеке в море вместе с Джорджем, Чарли и Томасом плескалась Дотти. Они помахали друг другу. Если наклонить голову и прищуриться, колючая проволока, натянутая вдоль песчаного пляжа Холкхэм-бич, исчезнет. Элли прикрыла глаза и подняла лицо навстречу солнцу. Его лучи пронизывали влажную кожу, и чернота под плотно сомкнутыми веками становилась ярко-малиновой, точно свежий ягодный сок. Где-то среди зарослей болотной травы между сосновыми лесами и дюнами в неподвижном воздухе трещали сверчки.

Элли разбудили холодные капли, как будто внезапно пошел дождь. Но это был всего лишь Томас. Он выбежал из воды весь мокрый, плюхнулся рядом на песок и взял ее альбом. Элли попыталась перехватить его, но Томас держал альбом крепко и уже перелистывал страницы.

– Отдай!

– Погоди, дай посмотреть. Ты хорошо рисуешь.

– Это не рисунки, а так, ерунда. – Ей все-таки удалось схватить альбом, но Томас не выпускал его из рук.

– Почему ты не хочешь показывать?

– Потому что я не художник. Я училась в художественной школе, но бросила. После Рути… после того, как она…

Томас аккуратно закрыл альбом и вернул его Элли.

– Прости. Ты права. Это и правда не мое дело. Я просто хотел посмотреть.

– Зачем? – Элли прищурившись смотрела на него сквозь солнечные блики, прикрыв глаза ладонью, как козырьком.

Томас сидел, опираясь на локоть, песок прилип к его мокрой руке, точно рукав. Серые глаза внимательно следили за Элли. Кожа от жаркого солнца потемнела, а волосы, наоборот, из пепельно-русых стали светло-пшеничными, совсем выгорев за то время, пока их взвод несколько недель подряд прокладывал колючую проволоку по всему пляжу Норфолка. Элли так хотелось запустить в эти волосы пальцы, что, не выдержав, она сунула их поглубже в песок.

– Нарисуй меня. – Томас протянул ей закрытый альбом и карандаш.

– Что? – Элли непонимающе уставилась на него.

– Нарисуй меня. Я хочу, чтобы у меня осталось что-то на память от тебя. Что-то, что будет предназначаться только мне.

– Серьезно?

– Если бы я умел рисовать, рисовал бы только тебя. Но я всего лишь рыбак, у которого нынче в руках винтовка и лопата.

Элли открыла альбом на чистой странице, взяла карандаш. Глубоко вздохнув, она попыталась унять дрожь и взглянула на Томаса.

– Солнце прямо в глаза бьет.

– Непорядок. – Томас вскочил и протянул руку Элли. – Пойдем туда, за дюну.

Она протянула в ответ свою руку и, не отводя от него глаз, поднялась на ноги, опираясь на его крепкую ладонь.

– Пойдем.

– Надеюсь, там наши парни еще не успели заминировать.

Элли замерла и медленно вытащила босую ногу из песка.

– Они что, минировали пляж?

Томас рассмеялся:

– Да я просто пошутил, девонька! Никто здесь ничего не минировал. Во всяком случае, пока. – Но, взмахнув рукой куда-то в восточном направлении, серьезно добавил: – Есть много пляжей поближе к Германии, чем Холкхэм, они вон там. Так что можем смело идти. – И он взял ладонь Элли в свою.

За тростником и болотными травами тянулись вверх высокие сосны, внизу же, у самой кромки воды, среди темной зелени петляла тонкая нитка колючей проволоки.

Элли легла на мягкий прохладный песок в тени зарослей.

– Какая жуть эта колючая проволока. Чтобы казалось, будто все у нас нормально, надо смотреть на море.

Томас растянулся рядом с ней.

– Знаешь, а мне здесь гораздо больше нравится.

Элли быстро провела языком по вмиг пересохшим губам, румянец выступил на ее щеках.

– И мне. Так что садись и говори что-нибудь. Как ты умеешь.

– Что говорить, Элли Мэй?

– Меня так только отец называет. Как ты узнал? – удивилась она.

– Но ты же католичка, причем хорошая, правда? А у католичек всегда есть второе имя. И было нетрудно догадаться, какое именно.

– И ты догадался, – ответила Элли и всмотрелась в худое лицо Томаса, готовясь провести первую линию. Взгляд – линия. Еще один – и еще линия. – Расскажи мне о Ньюфаундленде. О своей семье. У тебя есть братья или сестры?

– Когда-то были. Два брата и сестра. Они умерли от испанки зимой восемнадцатого года. Все, друг за другом. Я тоже заболел и даже почти умер, но Боженька, видимо, посмотрел на меня и сказал: «Не в этой жизни, парень. Ты еще не готов пройти сквозь священные врата».

– Очень сочувствую, Томас.

– Мне тогда было всего три. И я знаю братьев и сестру только по маленьким крестикам с именами на кладбище Святого Стефана, недалеко от нашего дома. И еще по рассказам матери. Я расспрашивал ее. Она называла их по именам и загибала пальцы, вот так, – показал Томас, – Элизабет Мари, Эфраим Пол, Альфонс Уильям.

Элли вскинула взгляд на Томаса. Он сидел, глядя на линию деревьев, и ветер трепал его выгоревшие светлые волосы.

– А как твои родители отнеслись к твоему решению пойти в армию?

– Плохо отнеслись, честно говоря. – Томас кашлянул. – Очень это им не понравилось. Ты знаешь что-нибудь о битве при Сомме?

– Конечно, знаю. Самое страшное сражение в предыдущей войне. Тысячи погибших.

– Семьсот восемьдесят ньюфаундлендцев. Они победили в битве при Бомон-Амеле первого июля тысяча девятьсот шестнадцатого года. На нейтральной территории стояло обгоревшее дерево. Это было самое опасное место. Большинство полегли именно там. – Томас снова откашлялся, затем прижал пальцы к глазам. – В тот день не стало троих моих дядьев. Наутро после битвы от огромного полка ньюфаундлендцев осталось шестьдесят восемь человек. Мой отец был среди них. – Томас взглянул на Элли. – Мать рассказывала, что пить он начал именно после того, как вернулся оттуда.

Элли отложила карандаш и взяла его за руку.

Он нежно сжал ее пальцы.

– В честь Бомон-Амеля Ньюфаундлендскому полку присвоили звание Королевского. Думаю, в качестве хоть какой-то компенсации.

– Если бы ты знал, как мне жаль, Томас.

– А когда я решил вступить в этот полк, чтобы отправиться в Британию, – продолжал он, – отец ушел на лодке в море, сказав, что не вернется, пока я не уеду.

Элли смотрела на твердый профиль Томаса, резко очерченный на фоне синего неба.

– Знаешь, мой отец служил в Королевской конной артиллерии. Там-то в одном бою его и отравили горчичным газом. Он никогда не говорит об этом, но с легкими с тех пор у него большие проблемы.

– Чертовы войны.

Перед глазами Элли появилось радостное лицо Рути. Она отложила карандаш и опустила голову на плечо Томаса. Они сидели не двигаясь в тени дюны, окутанные шелестом волн, криками чаек и пиликаньем сверчков в зарослях тростника. И с каждым звуком война отступала все дальше и дальше, растворяясь, точно тревожный сон, рассеиваясь по ветру, убегая холодным туманом под жаркими лучами летнего полудня. В такие моменты кажется, что любое желание обязательно сбудется.

– А теперь, девонька, – Томас сел и взглянул на Элли, – давай-ка посмотрим, что у нас получилось.

Она протянула ему альбом. Томас долго водил пальцем по рисунку. Элли казалось, она уловила его характер, его натуру. Правильные четкие линии. Тонкий длинный нос. Острые скулы и волевой подбородок. Только вот глаза. Глаза были не те. Она не смогла передать его взгляд.

– Это прямо в тютельку, Элли Мэй. Ты талантище. – С этими словами Томас вырвал страницу из альбома.

– Что ты делаешь?! – ужаснулась Элли.

– Теперь у меня есть то, что будет напоминать о тебе постоянно.

– Только осторожней, уголь может размазаться.

– Да ерунда.

И тут он поцеловал ее. Было ли это собственным желанием Томаса, или он сквозь грохот волн и треск сверчков услышал ее мысли, – неизвестно. Известно только то, что он здесь, рядом, они одни, скрытые песчаной дюной и зелеными зарослями тростника, посреди летнего дня, свалившегося на них, точно нежданный подарок. И она примет его. Обовьет руками его шею, а дальше – будь что будет.