У нас с Региной есть разделение труда: я берусь за начало, она отвечает за основную часть. Благодаря своему соавтору я не тону к середине книги и выметаю лишние запятые. Итак, я приступаю к рассказу о том, как мы писали эту книгу, а когда опять завязну в словах, Регина меня в очередной раз вытащит. Скажем ей спасибо.

Этот роман начался как эксперимент после многолетней дружбы и долгих разговоров о работе каждой из нас. Регина слишком глубоко забралась в кроличью нору одной истории болезни и, надеясь втянуть в нее меня, оставила экземпляр «Карты призраков» Стивена Джонсона на прикроватной тумбочке в гостевой комнате, когда я приехала из Канады навестить подругу. Как она и предполагала, я тоже туда нырнула, и мы обе не смогли выбраться. Нас охватил безудержный азарт, и мы сочинили историю о том, как развивалась медицина в 40-х годах XIX столетия. Это время научных открытий дает авторам невероятно плодотворную почву, но мы хотели написать о женщине, о ее положении в тогдашней медицине, и тут все стало одновременно и проще, и сложнее.

На рубеже XVIII–XIX веков целительниц и повитух начали вытеснять дипломированные врачи и хирурги. По мере того как медицинская практика обретала научную основу, она превратилась в охраняемую мужскую территорию, однако не везде. Анна Манцолини (1714–1774), которая упоминается в нашей истории, действительно преподавала анатомию в Болонском университете. Знаменитая своими восковыми анатомическими моделями, она прославилась по всей Европе, и после смерти мужа уже ее саму назначили лектором (ранее они работали вместе). То же самое было и с физиком Лаурой Басси (1711–1778), также из Болоньи.

Такую «семейную модель» участия в медицине или науке использовали и другие известные женщины, в том числе, например, Каролина Гершель (1750–1848), астроном, немка по происхождению, жившая в Англии.

Изучать деятельность этих женщин и те противоречия, внутренние и внешние, с которыми им приходилось сталкиваться, было необыкновенно увлекательно, ведь они напряженно работали, добивались успеха и, несомненно, осознавали свои выдающиеся способности. Но претендовать на должности, которые могли бы достаться им по праву, у них почти не было возможностей. Если в Лондоне и существовала реальная Элеонора Биди, то никто о ней не знал. Душераздирающая правда заключается в том, что мыслящие женщины были вынуждены работать анонимно или в тени мужей, братьев и отцов, и не только в области медицины. Письма и речи для английских политических деятелей зачастую писали их жены, чьи заслуги никогда не упоминались в газетах или на заседаниях парламента. Талантливые романистки скрывались под псевдонимами Джордж Элиот и Эллис, Эктон и Каррер Белл[22]. Однако великих женщин было много и в то время, и их следует чтить.

Джеймс Миранда Бэрри[23] вела жизнь мужчины, чтобы иметь возможность выучиться и работать хирургом в британской армии. Флоренс Найтингейл начала учиться в Германии в 1850 году, через пять лет после описанной в нашем романе истории. Под собственным именем она произвела революцию в сестринском деле и стала одной из самых известных персон Англии. 12 мая, в день рождения Флоренс Найтингейл, мир отмечает День медицинской сестры.

До Элизабет Гарретт Андерсон (1836–1917), которая обучалась в Париже, в Англии не было квалифицированных женщин-врачей. После того как в 1865 году, спустя двадцать лет после описанных в нашем романе событий, ее приняли в Общество аптекарей, власти изменили правила, прямо запретив женщинам заниматься этой профессией. Но непоколебимую доктора Андерсон это не смутило, и она основала первый в Англии медицинский колледж для женщин.

Элеонору мы придумали, но надеемся, что она станет достойной данью уважения женщинам, которые вдохновляли нас, яркими звездами сияя на пути, который был – и все еще может быть – тусклым и пугающим.

Студенты-историки тщетно будут искать хирурга по имени Хорас Крофт, но смогут распознать в нем гений, страсть и безрассудство Джона Хантера (1728–1793), который нас вдохновлял. Доктор Хантер был бесстрашным ученым. Он мог провести операцию без анестезии за считаные минуты. Он вскрывал украденные тела и прославился великолепными препаратами, которыми так заполнил свое жилище, что оно превратилось в дом ужасов, и люди платили за вход в него, как в комнату страха. Хантер был вспыльчив и умер от инсульта, вызванного бурной ссорой с коллегами в больнице. Мы с Региной читали и перечитывали его захватывающую биографию «Человек с ножом», написанную Венди Мур.

Нас также вдохновлял Джон Сноу (1813–1858). Его исследования причин эпидемии холеры в Лондоне в 1854 году показали, что большинство случаев заражения концентрировалось вокруг общественной водяной колонки на одной из улиц. Он предположил, что источником болезни могла быть вода из этого источника, и после долгой борьбы добился у властей закрытия колонки. Эпидемия прекратилась, а позднее оказалось, что в насос поступала вода, загрязняемая сточными водами из близлежащей выгребной ямы, куда был сброшен детский подгузник, зараженный холерой. Доверие к научным умозаключениям весьма примечательно, поскольку до открытия холерного вибриона, вызывающего эту болезнь, оставались еще годы. Большинство врачей того времени, включая блестящую медсестру Флоренс Найтингейл, были сторонниками теории миазмов и верили, что болезнь распространяется через «плохой воздух».

Кроме того, доктора Сноу считают отцом анестезиологии, поскольку он не только одним из первых применил эфир, но и разработал ингалятор с регулируемой температурой и концентрацией паров, тем самым решив проблему дозирования анестетика, что значительно повысило безопасность и успешность обезболивания при операциях. Кстати, он был анестезиологом королевы Виктории.

Большинство случаев и операций, описанных в нашей истории, абсолютно реальны и взяты из «Провинциального медицинского и хирургического журнала» за 1840–1842 годы.

История обезболивания при операциях великолепно описана в книге Стефани Дж. Сноу «Благословенные дни анестезии: как наркоз изменил мир», которая оказалась настолько увлекательной, что нам захотелось включить ее в свой сюжет. В октябре 1846 года стоматолог Уильям Мортон использовал эфир, чтобы усыпить пациента во время удаления опухоли в Массачусетской многопрофильной больнице, что послужило толчком к проведению множества экспериментов. Через несколько недель письмо с этой новостью дошло до одного из членов лондонского клуба «Атенеум», и этот человек незамедлительно поделился информацией с дантистом, жившим по соседству, и Робертом Листоном, профессором хирургии в больнице Университетского колледжа. Оба медика приступили к собственным клиническим испытаниям и вполне могли бы поделиться своим открытием с нашим неутомимо любопытным Хорасом Крофтом.

Но мы хотели, чтобы наши герои познали тайну эфирной анестезии раньше, поэтому перенесли сюжет на год раньше, когда эфир все еще считался наркотиком для вечеринок, а не революционным экспериментальным средством специального назначения. «Газотерапия» уже не была новинкой, но по-прежнему оставалась малопонятной. Начиная с конца XVIII века химики, философы и врачи вдыхали кислород, закись азота, углекислый и другие газы, пытаясь лечить самые разные заболевания, от сифилиса до чахотки. В то же время хирурги и стоматологи по всему миру экспериментировали с различными обезболивающими, включая опиоиды, закись азота и даже гипноз. Времени на опыты ушло гораздо больше, чем ожидалось, но пересекаться эти два исследовательских направления начали задолго до демонстрации Уильяма Мортона, изменившей мир.

Знаменитый химик Хамфри Дэви исследовал воздействие закиси азота на нервную систему, экспериментируя с ящерицами, кроликами и улитками. В 1824 году хирург из Шропшира Генри Хикман выпустил брошюру, в которой описывал ампутации, которые проводил животным, вдохнувшим углекислый газ и впавшим в «оцепенение». Его работа интереса не вызвала. Доктор Кроуфорд Лонг, американский хирург, живший в сельской местности в Джорджии, в начале 1840-х годов успешно пользовался эфиром для обезболивания при операциях, но не публиковал свои выводы, в основном потому, что не мог объяснить действие газа.

Учитывая долгую историю безрассудных и не афишируемых ранних экспериментов, нам с Региной показалось вполне допустимым и даже вероятным, что ученик лондонского хирурга может случайно открыть хирургические возможности эфира. Невозможно было устоять перед шансом описать страх, замешательство и восхищение, которые, как мы представляли, непременно вызовет такое открытие.

Если вас, как мы и надеялись, увлекла драматичность, отвага и безумство викторианского медицинского мира – знайте, что вы не одиноки. Мы тоже это пережили.

* * *

Об этом романе мне обычно задают два вопроса: почему и как.

На первый вопрос – почему я решила написать о медицинском мире 40-х годов XIX века – ответить проще. Если честно, я просто не смогла устоять. После прочтения главы о студентах-медиках в увлекательной работе Дэвида Маккалоу «Большое путешествие: американцы в Париже» я не смогла найти достаточно исторических книг, чтобы утолить жажду знаний. История – по которой у меня, кстати, ученая степень – с самого детства была одним из самых моих больших увлечений, но никогда меня так не прельщала одна узкая область знаний. Сколько в ней величия! Сколько самомнения! Сколько невероятной смелости и душераздирающего невежества!

Я разыскала оцифрованные каталоги медицинских журналов того времени – своего рода онлайн-микрофиши – и на несколько часов погрузилась в изучение красочно описанных случаев. Не передать словами удивление, которое я испытала, поняв, что теперь знаю, какого цвета и текстуры бывает язык у женщины, страдающей припадками. Я наблюдала, как состояние туберкулезного больного в течение трех часов неожиданно улучшалось, а затем наступало резкое ухудшение. Я читала, затаив дыхание, иногда со слезами на глазах, надеясь на другой исход событий, совершившихся почти двести лет назад. Я полюбила незнакомцев, которые попадались мне в историях болезни, их нарывы и волдыри, раковые опухоли и методы лечения.

К написанию этого романа меня подтолкнули исключительно эмоции. Целых пять лет я исследовала и читала, и каждый новый кусочек захватывающей правды был настолько убедителен, что захотелось поделиться ею с другими. Но она была слишком значительной, слишком запутанной, слишком хлопотной, чтобы с ней можно было разобраться в одиночку. И тут мы подходим ко второму вопросу: как.

Многие удивляются, что у одного художественного произведения два автора. Нас спрашивают: как же вы работаете? какие главы принадлежат Джайме, а какие вам? Хочу подчеркнуть, что мне не принадлежит ни одна. И принадлежат все. А теперь позвольте объяснить.

Джайма – женщина огромного ума и таланта. С ней, и только с ней, я могла бы сотрудничать в этом начинании, и не только потому, что испытываю к ней любовь и доверие. Я полагаюсь на ее знания и мастерство. Она написала несколько исторических романов, очень хорошо изучила викторианскую Англию и анатомию человека. Но самое главное – она верит моему мнению и поддерживает его, как и я поддерживаю ее. Когда мы пишем, самолюбие молчит. Наша общая цель – сюжет, и только сюжет, а также стремление воздать должное мужчинам и женщинам, вдохновившим нас на творчество.

Наша работа основана на тесном единстве и целеустремленном сотрудничестве. И я ни одному писателю не посоветую браться за подобное дело, если рядом нет такой Джаймы. Как правило, первый черновик мы пишем врозь, распределяя между собой сцены. Потом бесчисленными часами мы вместе редактируем и дополняем текст, пока предложение, которое начала я, не заканчивается росчерком Джаймы, а дом, который строит она, не украшается моими газовыми лампами и высокими окнами. Каждый абзац мы обе тщательно вынашиваем, взвешиваем, обсуждаем и шлифуем.

Кроме того, к каждой странице приложили руку призраки давно ушедших пациентов и врачей, близких нам по духу, как наше следующее слово, как следующий удар сердца. Перед ними мы склоняем головы и выражаем им свое благоговейное почтение.