Габи прибывает в США в октябре 1915 года. Но долгожданная встреча в Нью-Йорке проходит не так, как она ожидала. Франсис – нервный, уставший, поглощенный открытием галереи (при мысли о том, что ей пришлось забросить свою, у Габриэль сжимается сердце). Франсис даже не спрашивает ничего о детях или о войне. Он бросается к привезенным картинам и долго рассматривает их, а потом в отчаянии падает на кровать их номера в «Бреворте»: в его представлении они были лучше. Он разочарован.

Габи осматривается – комната не выглядит обжитой. Вполне возможно, что Франсис переехал сюда совсем недавно. Где же он жил до этого? «Вопросов много, но не все сразу, – думает Габи, – начнем с самого важного».

– А что Куба? – спрашивает она.

– Что? Куба? – повторяет Франсис, притворяясь, будто ничего не понимает.

– Да, как прошла твоя командировка?

– Я туда не поехал.

Габриэль в ужасе. Она прекрасно понимает, что писать картины в Нью-Йорке гораздо интереснее, чем заниматься «сахарной миссией» в Гаване. В конце концов, это лучше, чем лежать в окопе на фронте. Но Франсис рискует попасть под военный трибунал, если выяснится, что он открывает художественную галерею на Пятой авеню, вместо того чтобы служить военным нуждам. И это просто безответственно. Франсис накрывает голову подушкой и хрипит, что во всем виновата Габриэль. Этот человек – ребенок, вздыхает она. На следующий день она покупает им билеты на Кубу. Они уедут сразу после того, как откроется выставка Франсиса.

The Modern Gallery открывается 24 октября 1915 года в доме 500 по Пятой авеню. Газета New York Tribune публикует статью, посвященную французским художникам, живущим в Нью-Йорке с начала войны в Европе. Франсис просит журналиста обязательно упомянуть, что лично он пребывает «на специальной миссии», а не в изгнании. На этот раз Франсис Пикабиа не просит жену переводить для журналистов и объяснять всем его творческий замысел. Теперь его английский намного лучше, и Франсис говорит сам за себя, чрезвычайно довольный своей независимостью.

После торжественного открытия выставки Габриэль успешно убеждает Франсиса отправиться в Гавану. В дороге у них происходит напряженный разговор. С тех пор как Габи приехала в Нью-Йорк, она уже успела понять, что в ее отсутствие Франсис развлекался в объятиях других женщин. Но это не ново и это не проблема. Больше всего ее возмущает, что он лжет и пытается скрыть это от нее. Вот что ее задевает. В итоге Франсис признается в длительном романе с Айседорой Дункан – еще одной танцовщицей. Он жил у нее, пока Габи не приехала.

Габриэль чувствует себя униженной. Не потому, что муж изменил ей, а потому, что солгал, убедив, что жил в «Бреворте» и не был знаком с этой женщиной до дня открытия галереи. Это оскорбляет ее, унижает в глазах остальных, наблюдавших за тем, как ее обманул собственный муж.

Поездка на Кубу проходит не очень гладко. Пара отправляется в Гавану, а оттуда в Колон, в Панаму. Выясняется, что дело длиннее и сложнее, чем казалось. Они постоянно сталкиваются с бюрократическими проблемами. По счастливой случайности консулом Франции оказывается некий Жюссьё, родственник Габриэль. Он проникается к супругам симпатией и помогает получить необходимые бумаги, чтобы Франсис завершил свою «миссию».

21 ноября Габриэль празднует в Перу свое тридцатичетырехлетие. Странный день рождения, думает она. Воздух душный, тяжелый, как ее тело, измученное тремя беременностями, которое она носит, словно пальто со слишком толстой подкладкой. В тот вечер Франсис старается как может, но Габи прекрасно чувствует, что мыслями он там, в Нью-Йорке. Из Мирафлореса он отправляет открытку Альфреду Стиглицу:

Думаю, мой дорогой друг, что я прибуду одновременно с этой открыткой.

Он не думает, мысленно исправляет Габи, он надеется.

С Ямайки они пишут Аполлинеру:

Шлем наш далекий, но самый теплый привет.

На открытке, отправленной из Кингстона, изображен фонтан в ботаническом саду Каслтона. Гийом Аполлинер получает открытку прямо в разгар сражения. Он попросил перевести его в пехоту, ряды которой заметно поредели. Он хочет стать офицером. И вот уже он не Аполлинер, а офицер Костровицкий – такова настоящая фамилия поэта. Товарищи по оружию зовут его «куантро-виски», чтобы легче было произносить. Гийом всегда рад получить весточку от друзей. Он не завидует тому, что они путешествуют за тысячу лье от войны. Ведь он находится в единственном месте, где сейчас хотел бы быть, – на поле боя. А еще он втайне надеется, что Габриэль и Франсис вновь обрели ту священную страсть, которая их всегда объединяла.

Но, к сожалению, это не так. Вернувшись в Нью-Йорк, Франсис заселяется в отель и объявляет, что ему срочно надо идти. Альфред Стиглиц ждет Франсиса у себя дома, чтобы тот вручную раскрасил серию рисунков механизмов, сделанных специально для журнала «291». Франсис должен раскрасить каждый экземпляр, и эта работа займет у него весь вечер. Габи предлагает ему свою компанию, но он уже исчез, оставив лишь клочок бумаги с адресом дома, куда отправится, когда закончит: «67-я Западная улица, 33 / Мистер и миссис Аренсберг». Это приглашение? Габриэль уже не очень уверена. Она вздыхает – и наливает себе виски с капелькой куантро. Габи думает о Гийоме и впервые по-настоящему осознает, что такое война. Она понимает, что ее друг и вправду может умереть от этой чудовищной глупости.

С наступлением ночи Габриэль наконец решает отправиться по адресу, который оставил ей Франсис. Это в любом случае лучше, чем сидеть в отеле, заглушая тоску крепким алкоголем. Шагая в одиночестве по улицам Нью-Йорка, она вновь обретает подобие сил и энергии. Но всего лишь подобие. Поднимаясь поБауэри-стрит, Габи принимает очевидное: с момента ее прибытия в США ей так и не удалось восстановить настоящий контакт с мужем. Франсис всегда чем-то озабочен и отстранен. В иные времена он настоял бы на том, чтобы она пришла и выразила свое мнение о журнале «291», он с гордостью представил бы ее всем присутствующим. Но в этот раз все иначе. Он оставляет ее в отеле, как громоздкий чемодан. Хуже того – как жену. Еще немного, и он бы предложил ей пройтись по магазинам или сходить в парикмахерскую, пока он не вернется. Все это очень неприятно, а главное – непонятно для Габи. Что происходит? Неужели Франсис влюбился в эту Айседору Дункан? Нет. Он ведь клялся, что нет, что это мимолетное увлечение – с танцовщицами невозможно жить, но он не в силах перед ними устоять, – к тому же Айседора уже связана с другим мужчиной. А Марсель – его она вообще не видела ни разу с тех самых пор, как приехала в Нью-Йорк. Похоже, они оба чем-то очень увлечены. Но чем же? Габриэль подозревает, что найдет ответ в доме Аренсбергов, куда и направляется.

Аренсберги живут недалеко от Центрального парка, на улице с готической атмосферой, где дома из красного кирпича украшены орлами и дубовыми листьями, будто декорации мрачной сказки. Входная дверь напоминает ворота средневекового замка, между стрельчатых арок вырезаны головы животных. В вестибюле в электрическом свете сверкают позолоченные мозаики. Габриэль понимает, почему Франсис не написал, на каком этаже живут Аренсберги: нужно просто идти на шум.

Габриэль входит в квартиру. Повсюду полно людей – жизнь кипит. Сняв пальто, она попадает в огромную прямоугольную гостиную с невысоким потолком. На стенах сразу узнает работы с «Арсенальной выставки»: литографии Поля Сезанна и Поля Гогена, небольшое полотно Жака Вийона… Среди картин с первого взгляда замечает рисунок Франсиса. Странно, но этот рисунок ей незнаком – словно в знак того, что она здесь чужая. Убийственная шпилька. Хозяйка дома – Луиза Аренсберг. Эта совершенно очаровательная женщина тридцати шести лет вышла замуж за Уолтера Аренсберга, друга своего брата по Гарварду. Луиза и Уолтер прекрасно подходят друг другу: они одного возраста, оба родом из богатых семей и разделяют любовь к искусству. Она увлекается музыкой. Он – поэзией. В 1913 году, будучи в Нью-Йорке проездом, они посещают «Армори-шоу» и тотчас же, словно повинуясь озарению, решают собирать коллекцию. Они становятся меценатами. Поселяются в Нью-Йорке. И открывают двери своей квартиры для всех оригиналов и авангардистов: фотографов, художников, поэтов, писателей, танцоров, музыкантов. Весь этот лихорадочный и ненасытный мир собирается у них с наступлением ночи, чтобы пить и веселиться, как современные вампиры.

Вечер только начинается. Габриэль осматривается: кто-то ведет светские беседы, там в углу играют в шахматы, здесь едят сэндвичи, курят сигареты, пьют шотландский виски. Она ходит по квартире, изредка улыбаясь знакомым, беседует с Уолтером Аренсбергом и Ман Рэем, замечает вдалеке силуэт художника Паскина. Час спустя наконец появляется Франсис в окружении всей компании из журнала «291». Он заходит к Аренсбергам как к себе домой, все его знают, все его ждут, все хотят ему что-то сказать, особенно американки, им непременно надо шепнуть ему что-то на ушко, просунув за ласковым словом свой розовый язычок. Франсис не очень рад встрече с Габриэль, он вяло представляет ее своим новым друзьям – словно дальнюю родственницу.

С двенадцатым ударом часов в гостиной появляется эффектная женщина. По нескольким смущенным взглядам, брошенным в ее сторону, Габи понимает, что это танцовщица Айседора Дункан – та, из-за которой ее обманывал муж. Габриэль оборачивается, чтобы увидеть это создание, и узнает ее: в 1909 году они с Франсисом аплодировали ей в театре Gaîté-Lyrique. В то время о ней говорил весь Париж. После спектакля Айседора передала Пикабиа свою визитную карточку с приглашением на ужин. «Эта женщина своего не упустит», – подумала тогда Габриэль. Но в тот раз Франсис не поддался чарам танцовщицы. Он даже воспользовался ее интересом, чтобы продать ей картину Марселя. Причем картина Айседоре совсем не нравилась, и она поспешила избавиться от нее, подарив кому-то на день рождения. На этом след той работы оборвался. Может быть, теперь она стоит между перечницей и вышитой скатертью на прилавке воскресного блошиного рынка. Кто знает?

Габриэль не хочет сталкиваться с Айседорой Дункан и скрывается на кухне, где какая-то общительная американка начинает рассказывать ей о своих любовных страданиях. Габриэль нет до нее никакого дела, но это хорошее прикрытие, к тому же здесь есть вино и забытая кем-то пачка сигарет. Не преминув воспользоваться таким подарком судьбы, Габи курит и слушает американку, влюбленную в некоего Виктора, который, к несчастью, не отвечает ей взаимностью. Американка просит совета, как обольщать французов, ведь переспать с ними легко, они настоящие бабники, а вот заставить их влюбиться – совсем другая задача. Габи не уверена, что ей ответить, и просто расспрашивает про этого Виктора. Она узнает, что это настоящий womanizer[40], коллекционер женщин, редкостный соблазнитель, писаный красавец и любимец салона Аренсбергов. Появляясь в гостиной, он поначалу загадочно молчит, можно даже подумать, что он застенчив. Но после пары бокалов его стеснение исчезает, глаза загораются, и он бесцеремонно подходит к женщинам, целует их, хватает за грудь и за попу в полумраке коридоров, а потом выбирает одну и уводит в свою спальню – ведь он живет в этом же здании, у Аренсбергов, в комнате с окнами во двор; он спит со всеми, но своего сердца не открывает никому.

Габриэль нехотя размышляет, кто же такой этот Виктор, когда вдруг из гостиной раздаются звуки «Марсельезы». Услышав пение, все спешат туда, ведь Айседора Дункан решила танцевать «в честь воюющей Франции». Обычно она заканчивает танец обнаженной, так что, естественно, публика в предвкушении.

Пользуясь случаем, общительная американка хватает Габриэль за руку, чтобы показать ей того самого Виктора: он только что приехал. Габи встает на цыпочки, пытаясь рассмотреть французского сердцееда, соблазнителя нью-йоркских женщин. И тут наконец все становится понятно. Виктор – это Марсель.

Марсель Дюшан уже совсем не тот застенчивый и нелюдимый юноша, с которым Габи когда-то познакомилась в Париже. Вдалеке от братьев, вдалеке от семьи он придумал себе совершенно новую личность. Алкоголь помогает ему освободиться от застенчивости. Алкоголь, который он теперь употребляет ежедневно, в огромных количествах, чтобы раскрепоститься. Марсель опьянен своим изгнанничеством и в этом головокружительном порыве изобретает себя заново, примеряет чужие роли. Когда он приехал в Нью-Йорк, его встретила невиданная слава. Абсолютно все – мужчины и женщины – мечтали с ним познакомиться. Со времен «Арсенальной выставки» он стал самым известным французом в Америке после Наполеона и Сары Бернар. В Нью-Йорке Марсель превращается в безумного соблазнителя, готового на любую дерзость, – и эта роль ему прекрасно удается.

Позднее, описывая этот феномен, Габриэль скажет, что увидела человека, который превосходно адаптировался к бешеному ритму Нью-Йорка.

В интеллигентских кругах его вечные girls[41] прославились не меньше его картин. Из своего почти монашеского уединения он с головой погрузился в безумный мир американских гулянок.

И это мягко сказано. Но в личных письмах Габи назовет Марселя архангелом с отросшими копытами. Предельно ясно: в ее глазах тот превратился в дьявола.

Чтобы зарабатывать на жизнь, Дюшан дает уроки французского за два доллара в час. «Уроки любви для американок», – смеется Пикабиа. Естественно, все ученицы падают в его объятия.

Он пристрастился к алкоголю, но никогда не терял самообладания. Он стал совсем другим, очень притягательным, – напишет позднее Габриэль Бюффе своей подруге Малитте Матта.

Виктором Марселя окрестил Анри-Пьер Роше – его новый лучший друг.

Отчасти писатель, отчасти журналист, Роше занимается переводами и связями с иностранной прессой от имени французского государства. Но в основном бесконечно развлекается. Во Франсисе Марсель когда-то нашел старшего брата, который никогда его не подводил. В Роше он находит своего близнеца. Они даже внешне похожи друг на друга, хоть Роше и старше Марселя.

Марсель творил легенды, как молодой пророк, чьи слова нигде не записаны, но живут у всех на устах. Случаи из его повседневной жизни превращались в чудеса. Рядом с ним жизнь становилась легкой и приятной.

Мужчины знакомятся у Аренсбергов. В тот вечер они пытаются соблазнить одну и ту же женщину. Около трех часов утра Марсель выигрывает битву. Анри-Пьер хочет поздравить победителя, но, опьянев, забывает его имя и называет Виктором – ведь ему благоволит Виктория, богиня победы. Роше буквально влюбляется в Марселя с первого взгляда:

Его присутствие было настоящим подарком небес – но он даже не догадывался об этом.

В последующие вечера они затевали эту игру снова и снова, игру, состоящую в том, чтобы вместе соблазнять одну и ту же женщину: иногда побеждал один, иногда другой, иногда жертва путала их, принимая одного за другого, что забавляло обоих. Между ними нет ревности, ведь в конечном итоге они хотели, чтобы женщина согласилась провести ночь с ними обоими.

Вот, например, запись в дневнике Анри-Пьера Роше, датированная 18 апреля 1917 года:

Мы с Дюшаном впервые у Луизы Нортон. Прекрасная ночь втроем: я сделал ей куннилингус и два раза занялся с ней любовью. Мне пришлось помогать Дюшану, который после этого тоже смог один раз заняться с ней любовью. Потом я устал, вернулся домой и провел там один час с Беатрис Вуд.

Свой дневник Роше предусмотрительно зашифровал, чтобы никто не смог прочитать о его подвигах. В оригинале сказано:

Первый раз. У Луиз. Мы с Тором сп. Прекрасная ночь втроем. кпф. 2 сп. Я помогаю Тору. Он 1 сп. Устал. Дома, один час. Беа.

Этот скандальный дневник, который Анри-Пьер Роше будет вести всю свою жизнь, ляжет в основу его романа «Жюль и Джим».

Габриэль решает покинуть вечер Аренсбергов и вернуться в «Бреворт» пешком. Ни с кем не попрощавшись, она берет пальто и смело устремляется по 67-й улице в сторону Гринвича. Но, едва сделав шаг, слышит, как из окна кричат: «Эй, Габи!» Пьяные Франсис и Марсель кубарем скатываются с лестницы, выбегают на улицу, хватают ее под руки и приподнимают над землей. Габи взлетает навстречу нью-йоркской ночи.

– Мы проводим тебя, бросая монетку!

Позже Робер Деснос так опишет суть этой игры:

Пикабиа и Дюшан жили в Америке, постоянно бросая монетку. Чтобы выбрать, по какой улице пойти, выбрать, встать или лечь, спать или бодрствовать, и т. д.

Их возвращение в «Бреворт» растянется на несколько часов.

Несмотря на вновь обретенный смех, Габриэль понимает, что все изменилось. Интуиция ее не подвела. Тем вечером у Аренсбергов она узнала, почему жизнь в Америке уже не будет такой, как в Париже. Она перестала быть объектом замысловатых эротических фантазий. Кристаллизация и всплески тайных желаний, безумные ласки, легкие прикосновения – все это ушло с войной, с их молодостью. Это был девятнадцатый век. Сейчас Марселю двадцать восемь лет. Франсису тридцать шесть. Днем они работают как заведенные. А по ночам их волнует лишь то, что находится между ног у женщины. Вот и вся тайна. Вот чего они ищут каждую ночь в квартире Аренсбергов. Времена изменились: пришло время секса.

На американских parties[42] люди часто целовались и обнимались после танцев. Роше предупреждал меня, что «здесь это все не так важно». Обнимались они совсем не по-дружески, это больше походило на какую-то сексуальную игру. Точнее, что-то на грани между игрой и сексуальностью, – вспоминает Габриэль. Салон Аренсбергов, как и салон Мэйбл Додж, – это лаборатория не только для художественных и политических опытов, но и для экспериментов с сексом и наркотиками.

Прямо перед началом войны Мэйбл устроила для всех своих друзей так называемую Пейотль[43] –пати.

Габриэль не ханжа, просто все это не ее конек. Она кайфует от идей, концепций, слов и бесконечных обсуждений. Итог понятен: их любовного треугольника больше не существует. Конечно, она знала, что желания переменчивы, а душевное равновесие нестабильно и мимолетно. Ей известно также, что мозг, каким бы могучим он ни был, не может противостоять сексуальным инстинктам. У Габриэль нет ни малейшего желания ограничивать свободу мужа: это противоречит ее образу жизни и мышления. Она могла бы собрать вещи и вернуться в Париж. Но ей совсем не хочется играть ту роль, которую ей пытаются навязать, – роль матери семейства, ответственно выполняющей свой долг, заботясь о детях в стране, охваченной войной. «Мамаша Кураж» – совсем не ее амплуа. Нет, она не чувствует себя кому-либо обязанной. Она останется в Америке. Мужчины хотят развлекаться – что ж, прекрасно, тогда она тоже вспомнит свои юношеские забавы.

И тут, как это часто бывает в жизни Габриэль, в дело неожиданно щедро вмешивается судьба. Она сводит ее с призраком прошлого, прекрасным воспоминанием о берлинских днях: высоким, лохматым музыкантом. 19 декабря 1915 года дворецкий отеля «Бреворт» сообщает Габриэль, что во «Французском кафе» ее уже три часа ждет какой-то старый друг. Она не видела его целых семь лет, «безрадостного и сирого»[44] принца Эдгара Вареза. Габи с радостью замечает знакомый силуэт. Она крепко обнимает его, свой эликсир молодости. Он изменился, стал еще красивее:

Классический профиль и манера держать себя, способная покорить любого, – вспоминает Габриэль.

Дружескую влюбленность невозможно погасить, если она не иссякла сама. Между ними происходит химическая реакция. Габи вдруг становится очень легкой. Видимой и желанной.

Эдгар прибыл в Нью-Йорк накануне на борту судна «Рошамбо», всего с тридцатью двумя долларами в кармане. Он бежал от войны и парижского общества, которое совсем не понимало его творческих порывов. В Париже он услышал, что Габриэль Бюффе уехала с мужем в Нью-Йорк. И решил попытать удачу. Он не представлял себе, как найти ее в этом огромном чужом городе, но в итоге ему потребовалось меньше суток: ведь Пикабиа очень известен в Нью-Йорке. Так что Эдгар сразу отправился ждать Габи в «Бреворте». И вот он здесь.

Понадобилась война, чтобы двое друзей, познакомившихся в Берлине, снова встретились в Нью-Йорке. Забавно, что, живя в родном Париже, они ни разу не увиделись. Теперь нужно наверстать годы разлуки. У Эдгара с женой Сюзанной родилась дочка Клод, которой сейчас пять лет. Вскоре после ее рождения супруги развелись: если в паре два артиста, кто-то один всегда лишний. Сюзанна поступила в труппу «Театра Старой Голубятни». Он же посвятил себя музыке. Габриэль рассказывает про брак с Франсисом и троих своих детей. Эдгар неловко поздравляет ее с тем, что она вышла замуж за такого известного художника. Габриэль слышит в его голосе нотки зависти к Франсису, ведь Варез все еще чувствует себя непонятым, несчастным, недооцененным. В Берлине они оба были студентами, с общими стремлениями и надеждами. Ровня. Но теперь все по-другому. Варез так и не смог добиться славы и признания. Тогда как Габриэль, с его точки зрения, принадлежит к творческой элите, она «прорвалась». При этом Габриэль тоже ему завидует. Его свободе жить и творить, тому, что он остался в мире музыки. Этой взаимной завистью они и притянутся друг к другу, как два магнита.

Габи и Эдгар шагают по нью-йоркским тротуарам, так же как некогда шагали по берлинским. Время от времени они останавливаются, прерывая беседу, чтобы полюбоваться окружающей их жизнью, – словно два актера, сливающихся с обстановкой.

Непривычные нам виды города, яркие огни реклам и величественная архитектура дарили нам по-настоящему новые, удивительные впечатления, – будет вспоминать Габи.

Она спрашивает его о новостях из «их среды», частью которой больше не является. Венсан д’Энди, их бывший преподаватель в школе Канторум, теперь сделался яростным патриотом. Он так хотел уйти на фронт, что даже написал военному министру:

Несмотря на мои шестьдесят два года, у меня все еще прекрасное зрение, здоровый желудок и крепкие ноги.

Но его так и не призвали в армию: ему пришлось довольствоваться сочинением маршей в честь альпийских стрелков. Вместе с Камилем Сен-Сансом он основывает «Национальную лигу защиты французской музыки», которая стремится запретить исполнять произведения немецких композиторов.

Звуки имен, знакомых с юности, обжигают сердце Габриэль, словно кислота.

Эдгар рассказывает, что все-таки сумел представить публике свою симфоническую поэму «Бургундия», над которой они когда-то работали вдвоем всю ночь. Выступление было провальным и закончилось скандалом. Эдгар жалуется на эстетическую бесчувственность своей родины. В процессе разговора Эдгар и Габриэль понимают, что оба видели «Весну священную», да еще в один и тот же вечер. Они обсуждают постановку, а потом и теоретические проблемы, которые поднимает Стравинский. Эдгар делится своими идеями о новых инструментах, которые он хотел бы изобрести, о новых музыкальных аппаратах. Он описывает ей все свои замыслы: новый оркестр, новые партитуры… Габи улыбается: ее друг Варез совсем не изменился, в его гениальной голове все то же созвездие мыслей и озарений, но он не знает, что с ними делать, словно перегруженный собственным интеллектом.

Дни проходят незаметно: жизнь друзей вновь озаряет радость долгих бесед. И их общая страсть – музыка. Габриэль знакомит своего старого друга с ночной жизнью Нью-Йорка, еще более захватывающей, чем дневная. Она погружает его в море света и звука, где яркие мигающие афиши действуют как гипноз, она водит его на зрелищные представления, на фоне которых парижское казино кажется бедным родственником. Вместе они посещают матросские кабаки в порту и джаз-клубы, очарованные ловкостью танцоров и ритмом чечетки, завороженные красотой тел и их легкостью в танце. В мюзик-холле они вместе смеются над неожиданностью и нелепостью некоторых номеров, с их типично американским чувством юмора. Варез покорен. Ревущий Нью-Йорк становится его вдохновением.

Габриэль знакомит его с джазом, в то время еще неизвестным во Франции: она сравнивает эту музыку с наркотиком, овладевающим телами, внутренностями и умами людей. Друзья проводят часы, сидя плечом к плечу, околдованные путаными ритмами и звуками этой музыки. Они обмениваются впечатлениями о нежности мелодической линии саксофона и сбивчивом такте, изрезанном синкопами, но при этом изумительно точном, о музыкальном гении, вдохновляющем эти саксофонные импровизации, которые так умело подхватывают аккомпанирующие инструменты, доводя мелодию до общей кульминации.

Дюшан и Пикабиа не верят своим глазам. Габи исчезла из поля зрения с этим загадочным типом, возникшим из ниоткуда. Ее словно ветром сдуло. Ветром в человеческом обличье. Иногда их видят в «Кафе изящных искусств» или «У Полли». Новый приятель Габриэль вызывает всеобщее любопытство: он красив, невероятно загадочен и смотрит на все горящими глазами. Беатрис Вуд говорит, что у него проницательные голубые глаза, которые видят всё, и улыбка, словно ключ от райских врат. И вот однажды Габи с Эдгаром появляются на вечере у Аренсбергов.

– Так, значит, вы музыкант? – спрашивает Франсис у Вареза.

– Нет, он организует звуки, – отвечает Габи с загадочной улыбкой.

– И как же? – спрашивает Марсель.

– Я изобретаю инструменты, которые смогут выйти за пределы звуков, вызывающих у тел лишь физический резонанс, – объясняет Эдгар.

– Его музыка покинет область воображения, чтобы мы могли услышать объективное звучание шумов этого мира, – переводит Габриэль.

Габи и Эдгар – главное украшение вечера. Их закидывают вопросами, и они отвечают, подбирая точные, но непонятные слова, чтобы выразить мысли, которые их так волнуют. Марсель и Франсис будто заново открывают для себя Габриэль. Стоя с Эдгаром под руку, она интригует и очаровывает их.

– Кто этот мужчина? – спрашивают гости у Марселя и Франсиса.

– Старый друг Габи, – ревниво отвечают они.

Попались, которые кусались.

Габриэль вновь одержала верх: ей удалось вызвать ревность, удивление и интерес. Теперь Габи снова правит бал. Она становится ключевой фигурой в среде творческой интеллигенции. В своем стихотворении о салоне Аренсбергов, написанном в 1916 году, писатель Аллен Нортон упоминает о ней так, словно она была важнейшей гостьей этих вечеров:

Франсис и забыл, как сильно она его восхищает, его непокорная жена. Чужое желание воскресило его собственное. Эта женщина никогда не притворяется, свобода для нее не минутная дань моде. Я считал ее неизмеримо живее и прекраснее всех этих женщин, которые всего лишь завлекали мужчин своими красивыми личиками.

Как-то вечером, вернувшись к себе в гостиницу, Габриэль находит на своей подушке подарок. Это картина, завернутая в газетную бумагу. Разорвав упаковку, она видит гуашь под названием «Габриэлль Бюффе смехом бичует нравы», с подписью «от верного Пикабиа». Франсису нравится писать ее имя с двумя «эль»[45], словно пряча в нем крылья птицы.

Много лет спустя Габриэль назовет этот портрет иллюстрацией неразрывной связи, существовавшей между нею и мужем. Франсис изображает Габриэль в виде открытого лобового стекла, показывая, что она одновременно его защитница, оплот и окно в мир. Название картины происходит от латинского выражения с «Розовых страниц» Ларусса[46] – «castigat ridendo mores» – определения комедии, театрального жанра, который «исправляет людей, забавляя их»[47]. В этом и состоит сила Габриэль. Она не читает нотаций, не обижается, не наказывает. Но постоянно черпает силы в самой себе, отступает, меняет направление и придумывает себя заново. Именно поэтому Франсис «верен» ей, именно поэтому никак не может без нее обойтись. Равно как и Марсель. Как-то вечером Дюшан приглашает ее к себе, и она замечает его новую забавную причуду:

Марсель внимательно разглядывал свою гладко выбритую кожу, и если на ней появлялся хоть один волосок, устранял его в ту же секунду.

Габи знакомит Эдгара Вареза с Франсисом Пикабиа. Она не торопилась, ей хотелось немного побыть с другом юности наедине, ведь было понятно, что эти двое немедленно договорятся. У них общая страсть: оба одержимы машинами. Франсис изображает их для журнала «291» и на полотнах, выставленных в The Modern Gallery: промышленные объекты стали для него бесконечным источником вдохновения. В интервью одной американской газете он заявил:

The machine has become more than a mere adjunct of life. It is really a part of human life… perhaps the very soul… I have enlisted the machinery of the modern world, and introduced it into my studio[48].

Машина как душа человеческой жизни. В свою очередь Варез, сам того не понимая, уже начинает изобретать электронную музыку. В начале 1916 года он пишет Софи Кауфман:

Пытаюсь сконструировать новые инструменты, которые я изобрел. Нас ждет что-то потрясающее.

Но это увлечение – не единственное, что их объединяет. Помимо высоких материй, оба любили пить и гулять и нисколько себе в этом не отказывали, как расскажет потом Габриэль. Франсису пришлось по душе варезовское чувство юмора, особенно его излюбленная фраза «вот же срань Пуанкаре!». Выражение, которое ничего не значит. Оно самодостаточно. Просто гениально. Пикабиа его обожает.

С этой парочкой было невозможно соскучиться, – вспоминает Габи. – Однажды они вернулись домой на рассвете, все еще полные сил. Они придумали дурацкую игру, которая заключалась в том, чтобы тянуть друг друга за руки, меряясь силой. Ну, и… Естественно, Пикабиа победил бедного Вареза и сломал ему запястье. Но это только насмешило их…

Но эта внезапная горячая дружба, вполне типичная для Франсиса, немного беспокоит Габриэль. Во-первых, Варез, по ее собственным словам, «большой чудак» – а два чудака вместе долго не протянут. Габриэль не знает как, но однажды вечером Эдгар попадает в больницу: такси на Пятой авеню раздавило ему ногу. Друзья пьяны и умирают со смеху. Франсис объясняет Габриэль, что это огромная удача, ведь страховая компания таксиста должна будет выплатить Варезу кругленькую сумму. Но Франсис прожигает свою жизнь слишком бурно и слишком быстро. Габи молча подмечает, что скачки настроения ее мужа становятся все сильнее. Пока он окончательно не теряет контроля.

Эта манера постоянно доводить все до крайности – что в работе, что в его ночных гулянках – видимо, и привела Пикабиа к серьезному нервному срыву, вызывающему приступы пароксизмальной тахикардии, которые заставляли его мучиться от тревоги и бессилия, – вспоминает Габриэль. Дела по-настоящему плохи. И даже смех Габи больше не может отвести удара.