Что же представляют собой отношения, которые разрешены в тоталитарных группах? Это странные, гибридные отношения: и не отношения привязанности, и не товарищеские отношения (то есть более слабые связи с приятелями и коллегами). Взаимоотношения с условно «равными» в тоталитарных группах, с одной стороны, носят близкий и активный характер, но, с другой, им недостает ключевых качеств привязанности: настоящая привязанность (пусть и дезорганизованная) должна быть направлена исключительно на лидера и на группу в целом. Довольно необычная близость, возникающая между участниками тоталитарных систем, имеет несколько аспектов: условная материальная и техническая поддержка, отсутствие тайн («исповедальный» характер отношений) и личного пространства, «товарищеская» привязанность вследствие многочасовой совместной работы над заданиями группы.

Последователь может обратиться за помощью к своим друзьям из секты (да и к любому члену группы), когда ему нужно содействие в выполнении задания. Если у кого-то, условно говоря, спустило колесо и это угрожает провалом группового задания организации, кто-нибудь из членов секты быстро придет на помощь и принесет «запаску», то есть вновь сделает пострадавшего продуктивным участником группы. Тем не менее если последователь культа из-за болезни теряет возможность работать на благо группы, его могут полностью игнорировать. Подобное случилось с моим собеседником Масудом, когда он во время выполнения задания в Лондоне угодил в больницу на несколько недель. За все это время ни один член группы его не навестил. Впрочем, такое поведение группы имело и свои непредвиденные последствия: Масуду наконец удалось освободиться от оков. Оказавшись в больнице, он смог на собственном опыте прочувствовать разницу между безразличием группы и, как он сам выразился, «нормальными человеческими отношениями»:

Со мной в палате лежал парень, который попал в аварию. Я помогал ему бриться, кормил его с ложечки и так далее. Все это оживило мою индивидуальность, человечность и уверенность в себе.

Этот опыт стал для Масуда поворотной ситуацией. Новая эмоциональная связь с человеком извне и наличие свободного времени для размышлений позволили ему пересмотреть саму идею своей преданности организации[281]. Таким образом, несмотря на то что группа всегда с готовностью предоставляет последователям определенную материальную и техническую поддержку, характер и тип этой поддержки в высшей степени условны.

Другой аспект близких отношений между людьми в секте связан с принципом «исповедальности», характерным для всех тоталитарных организаций: это значит, что человек должен делиться с группой даже самыми сокровенными мыслями. В своем выдающемся исследовании китайских концентрационных лагерей Лифтон называет это «культ исповеди»[282]. Вне зависимости от того, кому человек доверяет по-настоящему, система предписывает ему быть полностью искренним со всеми членами группы. В «Замысле Ньюмена» такие «исповеди» обычно проходили во время сеансов социальной терапии, которые, в отличие от стандартных методов психотерапии, были далеки от конфиденциальности. Джульетта, одна из бывших участниц «Замысла», даже сказала: «Если бы я хотела поделиться чем-то со всем миром, я бы рассказала об этом на социальной терапии». Таким образом, социальная терапия из «безопасного пространства» для решения личных проблем превращалась в место для публичных признаний, где человек чувствует себя как на допросе.

Несмотря на то что последователя культа подталкивают обнажать перед группой собственные страхи и сомнения, признаваться в слабости своей веры, каяться за ошибки, подобные «исповеди» всегда используются сектой против самого человека. А вот любая заслуженная критика деятельности организации строго запрещена. Следовательно, человек не может критиковать группу и особенно лидера даже в общении со своим партнером или друзьями. За подобные вещи ему грозит наказание, вплоть до исключения из группы (а это означает полное отторжение группой изгнанного экс-последователя). Бывшие участники «Замысла Ньюмена» признавались мне, что ни с кем не могли делиться своими сомнениями по поводу группы: они знали, что за это их могут наказать. В то же время члены нетоталитарной партии «Зеленые» всегда критиковали различные аспекты ее деятельности, причем постоянно и открыто: это было едва ли не главным аспектом их личного опыта взаимодействия с организацией. Строго говоря, свобода сомневаться — это вообще главный признак открытого демократического общества.

Но в тоталитарных группах любые сомнения рассматриваются как признак опасной нелояльности: подразумевается, что обо всем, чем последователь решает поделиться с другими, может быть доложено руководству. Таким образом, частной жизни внутри тоталитарной организации не существует. Доверяясь другим, человек всегда потенциально «доверяется» всей группе в целом, что исключает и понятие приватности, и понятие конфиденциальности. Шейн называет это устранением частного[283], а Арендт — коллапсом частного и публичного, уничтожающим и то, и другое[284]. Как нет публичного пространства, где можно было бы обсудить разногласия (а не только покаяться в грехах и ошибках), так нет и частного пространства, где можно было бы обсудить с доверенным человеком вопросы и проблемы, о которых хочется поразмыслить. Все это льет воду на мельницу тоталитаризма.

Такая эрзац-близость может также возникнуть благодаря долгой совместной работе, совместному выполнению ежедневных обязанностей, групповому проживанию и прочим вещам: все это в обычных условиях происходит в отношениях между членами семьи или близкими друзьями. Аналогичным образом смешение сексуальных и прочих форм близких отношений усиливает внутригрупповые связи. В итоге эти связи не просто дружеские или рабочие, к которым мы привыкли в обычной жизни, — это гораздо более крепкие узы: в сектах люди становятся друг другу товарищами, братьями по оружию, они, отбросив все мелочные личные потребности, вместе сражаются во имя высшего блага.

Бывшие члены «Замысла Ньюмена» признавались, что тесно общались со всеми последователями группы (а их было не менее 500), что говорит о взаимозаменяемости отношений в секте, а не о привязанности к каким-то конкретным людям. Вот как на мой вопрос о близких людях из секты ответила Грейс:

С кем я была особенно близка? Ну, я дружила почти со всеми членами Международной партии трудящихся. Иными словами, я… я всегда описываю нашу группу как очень сплоченный коллектив. Мы вместе ходили на сеансы психотерапии, мы изучили друг друга, мы не должны были, как говорится, «абьюзить» друг друга, и мы были очень… близки друг другу.

Тоталитарные системы обычно изобилуют подобными взаимозаменяемыми отношениями, потому что последователь должен запутаться в этой прочной, тянущей его на дно сети социальных связей. В ходе моего собственного исследования я выяснила, что у членов «Замысла Ньюмена» было вдвое больше друзей внутри группы, чем у тех, кто состоял в партии «Зеленые»: для последних ни членство в партии, ни дальнейший уход из нее никак не сказались на дружеских отношениях. Участники «Замысла Ньюмена», напротив, знакомились с совершенно новыми «друзьями», вступая в группу, и теряли с ними любую связь после того, как покидали секту: виной тому повсеместно распространенное игнорирование тех, кто покинул тоталитарную систему.

Когда человек все-таки уходит из тоталитарной организации и оказывается оторванным от нее, оставшимся участникам запрещается выражать свою печаль по этому поводу. Это особенно болезненно для того, кто родился или вырос в группе и, покидая ее, оставляет там свою семью. Оставшимся в секте родителям таких детей запрещается горевать из-за расставания с ребенком, которого они больше не увидят или будут видеть крайне редко. То же самое происходит в ситуациях, когда потенциально близкого человека группа переводит в другое место: тем, кто остался, нельзя скучать по нему или расстраиваться из-за его переезда, поскольку подразумевается, что это произошло по «воле Божьей» или по любой другой весомой причине.

Эта странная гибридная близость — некоторые называют ее безграничной — возникает не благодаря привязанности. Как вы помните, отношения привязанности характеризуются как близостью с «особенным человеком», так и сильным горем, которое возникает при его потере (вне зависимости от того, что произошло, — разрыв с близким или его смерть). Эта разновидность близкой привязанности — в форме неадаптивной дезорганизованной привязанности — предназначена исключительно для лидера и группы в целом, а не для межличностных отношений внутри нее. В реальности все связи внутри группы возникают по отношению к заменяемым или универсальным людям[285]. Это одна из причин того, почему секты так часто перемещают своих последователей с места на место и всегда стараются разрушить отношения, которые кажутся слишком близкими. Все это делается, чтобы предотвратить формирование привязанности к особенным людям.

Тоталитарная система должна соблюдать хрупкий баланс. Для поддержания зависимости последователя от группы и разрушения личных границ необходимо тесное взаимодействие[286] между всеми членами секты. Однако в то же время эти отношения не должны быть настолько близкими и доверительными, чтобы позволить последователям обрести «тихую гавань», где они могли бы найти спокойствие, справиться с тревогой и обменяться друг с другом своими искренними впечатлениями о системе. Если бы общение участников секты не ограничивалось ничем, если бы они ощущали безопасность и социальную поддержку, высказывая свои представления о реальности, — тогда возник бы риск реинтеграции их мыслительных процессов и, следовательно, риск выхода из отношений, основанных на когнитивной и аффективной травме. Такие люди могли бы организовать группы «отступников», «инакомыслящих» — «островки безопасности», угрожающие целостности системы. Чтобы всего этого не допустить, группа должна огородить интенсивные межличностные взаимодействия разного рода ритуалами, загнать общение в узкие рамки (о чем последователям разрешается говорить и размышлять, а о чем запрещается[287]), а не позволять людям общаться в неформальной, спонтанной и приватной обстановке, в которой они могут ощутить спокойствие и обсудить друг с другом реальное положение дел. Поэтому мы наблюдаем предсказуемый и организованный контроль частной жизни человека — в том числе и его дружеских, семейных и сексуальных отношений.

Эти однообразные, заменяемые, тесные взаимоотношения приковывают нового последователя к группе, но не обеспечивают ему ни «тихую гавань», ни «надежную базу» для исследования внешнего мира. Такие отношения псевдопривязанности — лишь прикрытие для новых (дезорганизованных) фундаментальных отношений с группой. Таким образом, многочисленные, тесные и слабо отличающиеся друг от друга связи с остальными членами группы совместно с нехваткой «внешних» связей приводят к возникновению первостепенной привязанности к лидеру или группе в целом — но не к другим последователям.

Чтобы иметь возможность контролировать последователей, лидер должен изолировать их от любых прочих привязанностей (и даже от внутренних образов таких привязанностей). Это одна из составляющих неразрешимого страха — ситуации, которая формирует у последователя дезорганизованную привязанность к группе, а самого последователя превращает в «повинующегося агента», одинокого и страдающего от диссоциации. Лидер создает закрытую строгую структуру, которую поддерживает такая же закрытая и строгая идеология: только тогда получится уничтожить уже существующие «запасные выходы» и предотвратить возникновение новых. Далее мы разберем патологическое желание лидера контролировать все и вся, а также тоталитарную структуру как воплощение и орудие этого контроля.