Модели поведения, выработанные в детстве, важны — они служат своего рода шаблоном для формирования привязанности в будущих отношениях. Боулби назвал этот шаблон рабочей моделью. Однако он, как и многие другие исследователи, отмечал, что тип привязанности не устанавливается раз и навсегда, то есть может меняться[93]. Например, человек с избегающей привязанностью, возникшей из-за отвержения в детстве, может во взрослом возрасте посредством надежных отношений развить у себя надежный тип привязанности[94]. Даже те, у кого в раннем возрасте сформировалась дезорганизованная привязанность, в будущем могут это исправить (возможно, построив надежные отношения или при помощи опытного и умелого психотерапевта) и выработать так называемую приобретенную надежность. Осознание ненадежной или дезорганизующей природы прошлых связей и работа над новыми, безопасными отношениями дают человеку возможность «приобрести» надежность и новую надежную внутреннюю рабочую модель привязанности. Как видите, тип привязанности, сформированный в детстве, — это еще не пожизненный приговор.

Точно так же (не забывайте, что привязанность адаптируется и трансформируется на протяжении всей жизни человека) тип привязанности может измениться и в худшую сторону — например, с организованного на дезорганизованный. Иными словами, если человек оказывается в довольно тяжелой ситуации, его надежная (или по крайней мере организованная) привязанность может измениться под воздействием новых условий.

Итак, главное — запомнить, что тип привязанности человека способен меняться, причем в пользу как надежности, так и ненадежности и даже дезорганизованности — в зависимости от опыта привязанности и перемен в окружении, которые происходят в течение всей жизни конкретного человека. Первоначальные внутренние рабочие модели — те, что родом из детства, — оказывают влияние на эти перемены, но и сами могут меняться и меняются. И хотя надежная детская привязанность действительно повышает — и предопределяет — сопротивляемость и стрессоустойчивость человека во взрослом возрасте, она не способна полностью защитить его от всего на свете, особенно от ситуаций за гранью «зоны эволюционной адаптации» — то есть связанных с неразрешимым страхом[95].

Опираясь на принципы, которые Боулби и (впоследствии) Мейн выдвинули как краеугольные камни эволюции человека, мы можем проследить, как тоталитарные системы добиваются дезорганизованной привязанности последователей к лидеру или группе. Давайте взглянем на то, как это может быть разыграно тоталитарной группой или адептами культа.

Человек с любым изначальным типом привязанности — от надежного (или просто организованного) до дезорганизованного — имеет дело с харизматичной и авторитарной личностью или группой, возглавляемой этой личностью. Тоталитарный лидер организует изолированную структуру, фиктивную и обманчивую идеологию, а также процесс насильственного убеждения. Теперь он может изолировать последователей от любых существующих привязанностей, контролировать связи, которые возникают внутри группы, сделать свою организацию новой — и единственной — «тихой гаванью» и начать внушать угрозу или страх, вызывать стресс в любом его проявлении для того, чтобы сформировать сеть дезорганизованной привязанности.

В случае с Масудом его обеспокоенность проблемами родины, страдавшей от диктатуры последнего иранского шаха, а затем режима Хомейни, привела к сближению с ОМИН и последующей вербовке: организация заявляла, что борется за свободу и демократию. Позже ОМИН потребовала от него расформировать созданную им полунезависимую группу поддержки, что значительно усилило его изоляцию от внешнего мира. Его жена тоже была членом ОМИН, поэтому не стала ниточкой, связывающей Масуда с жизнью за пределами организации. Они все сильнее отдалялись друг от друга по мере того, как Масуд уделял все больше времени делам группы. Таким образом, с точки зрения структуры привязанность Масуда ограничивалась лишь участниками группы, с которыми он мог взаимодействовать исключительно в рамках ее строгих правил.

Тем временем глава ОМИН Раджави и его жена Марьям выставляли себя великодушными лидерами:

…Каждый миг, уделенный человеком своему руководителю, будь то мысль или деяние, потрачен во благо, все же остальное время, даже когда вы спите или думаете, что делаете что-то хорошее, потрачено во имя зла[96].

Раджави описывали как «довольно сурового, но по-отечески заботливого, харизматичного, почти нереального человека»[97]. Лидер, его жена и группа в целом стали для Масуда новой «тихой гаванью», людьми, чьи намерения он воспринимал как хорошие и правильные. Но в итоге организация превратилась для него также в источник угрозы и страха. Источники стресса накапливались, а явные угрозы исключить Масуда из организации (как и косвенные угрозы насилия) и утверждение, что «гниющую» часть тела, то есть группы, следует «отрезать и выкинуть», наверняка должны были пробудить в нем страх.

Как часто происходит в подобных организациях, ОМИН подвергла Масуда жесткой критике, поставив его в трудное положение и создав опасность конфронтации с группой. Организация сыграла на порядочности Масуда (составной части его предыдущей, надежной внутренней рабочей модели). По мере того как росла его изоляция от жены, друзей и других людей, которые могли бы поддержать его в борьбе с нападками, он все охотнее принимал это новое представление о себе. Эта динамика повторялась все то время, что он провел в секте, пока ему наконец не удалось вырваться оттуда спустя почти двадцать потраченных впустую лет.

Таким образом ОМИН создала ситуацию страха, от которого нет спасения, — неразрешимого страха. В таких условиях группа постоянно подвергает последователя стрессу, лишая его доступа к внешним ресурсам, которые не контролируются организацией. В результате у человека возникает хроническая травма по отношению к группе. Первой реакцией на нее, скорее всего, будет состояние перевозбуждения или «яростного дистресса»[98]. Однако, как правило, потенциальный последователь не связывает этот дистресс с действиями группы: напротив, он охотно приписывает их любым другим причинам, которые с легкостью придумывает организация. Например, Масуду сказали, что во всех его несчастьях виноват он сам (типичная отговорка тоталитарной системы), но группа укажет ему верный путь, если он только позволит ей.

Еще одним наглядным примером могут послужить группы «личностного роста»: участников поощряют рассказывать всем присутствующим на собрании о пережитых психологических травмах (как правило, очень личного характера). Во время рассказа чувство страха пробуждается в рассказчике с новой силой, передаваясь слушателям. Таким образом, вызываемый и контролируемый группой страх будет списан не на саму группу, а на события из прошлого (порой совсем недавнего), пережитые человеком. А организация тем временем будет позиционировать себя как «тихая гавань», где человека успокоят и утешат, — как «безопасное» место, позволяющее вновь пережить и высказать эти чувства. Разумеется, настоящие психотерапевтические группы могут быть безопасным местом: подвох кроется в мотивации группы и в том, как она контролирует ситуацию. И, разумеется, страх можно вызвать и множеством других способов — от рассказов о грядущем апокалипсисе до угроз насилия и исключения из группы.

Первая фаза реакции человека на травму — отклик на сигнал тревоги: повышение пульса и артериального давления, прочие проявления напряжения[99]. Думаю, вы можете представить себе страх и панику Масуда, когда ему начали угрожать на этой встрече. Его что, собираются исключить? Бросить в тюрьму? Казнить? (К тому времени ОМИН уже не чуралась насилия — участники организации убили многих людей в борьбе за так называемую демократию.) Но если человек не предпринимает никаких полезных действий, используя возникшее физиологическое возбуждение (то есть попытки сбежать от страха безуспешны), его организм в итоге «отключается», чтобы сберечь ресурсы. Следовательно, если ни стратегия «бей», ни стратегия «беги» не дают результата, остается лишь замереть. Отказ Масуда от мыслей и сомнений — результат этого оцепенения.

Вторая фаза реакции на травму — диссоциация, или «отстранение от невыносимой ситуации»[100]. Как уже говорилось ранее, в этом случае активизируются сразу оба физиологических состояния: и перевозбуждение, и отчуждение. Внутренние энергоемкие системы находятся в состоянии боевой тревоги, но в то же время человек пытается отстраниться от происходящего и отключить эти механизмы. Легко представить себе, какую нагрузку получает организм в ходе этого «двойного» неразрешимого процесса. В конце концов диссоциация — замирание и отказ от бесперспективных попыток спастись — берет верх. Последователь культа, потерявший контроль над мышлением, не просто прекращает борьбу с группой и страхом, который она внушает, — он признает ее «тихой гаванью», и, следовательно, у него формируется травматическая привязанность. Этот момент подчинения, отказа от борьбы человек может ощущать как момент сильного облегчения или даже счастья, духовного пробуждения.

Розана Генри, девушка, отдавшая своего ребенка лидеру секты, так описывала это состояние:

Спустя два месяца сущего ада я все-таки согласилась на их предложение. Я помню тот момент, когда внутри меня что-то щелкнуло. «Лучшее, что я могу сделать для своего ребенка, — отдать его на попечение божественной матери», — подумала я тогда[101].

Тут мы видим и первую фазу перевозбуждения («два месяца сущего ада») и борьбы с травмой, возникшей из-за приказа отказаться от ребенка, и фазу отречения, в ходе которой она потеряла возможность здраво и последовательно мыслить об их с ребенком выживании («внутри меня что-то щелкнуло») и в то же время приняла «божественность» лидера.

По всей видимости, в момент, когда человек сдается, не только снижается его способность мыслить, но и прекращаются попытки сбежать от источника страха — травмирующих отношений. Как и ребенок с дезорганизованной привязанностью, взрослый начинает искать близости у единственного оставшегося источника привязанности — то есть у отношений, внушающих страх, — вместо того, чтобы предпринимать усилия по избеганию этих отношений. Как вы помните, дезорганизованная привязанность оказывает двойное влияние. В эмоциональном плане человек перестает сопротивляться и начинает стремиться к источнику угрозы: так создается травматическая связь. В когнитивной сфере диссоциативное оцепенение препятствует как нормальному комплексному восприятию внешней социальной среды, в которой оказался человек, так и полноценной рефлексии (направленной, соответственно, на внутренний мир). Клара, еще одна мать, которую секта едва не разлучила с ребенком, рассказывала:

Помню, в какой-то момент я сказала: «Хорошо, согласна». Вдруг воцарилась тишина, шум в голове стих, и тогда я подумала: «Господи, может, это и правильно?..» Внутренне я ощущала, что тишина или ощущение правильности говорят о том, что я все делаю как надо[102].

Этот «шум» в голове Клары — ее перевозбуждение из-за требования предводителя отказаться не от кого-нибудь, а от собственного ребенка. А последовавшая за этим тишина определенно говорит о подчинении, замирании: реакция «бей или беги» бессмысленна и представление о правильном и неправильном переворачивается.

Прекращение борьбы (диссоциация и отказ думать) воспринимается как огромное облегчение. Я знаю это по собственному опыту. Из-за смятения и усталости мысли не могли «достучаться» до когнитивной сферы и поэтому выпадали из сознания. В какой-то момент я перестала сопротивляться и решила посвятить себя группе — хотя я ее не поддерживала. Даже это было похоже на облегчение: все, больше не нужно было бороться. На деле при дезорганизованном поведении и диссоциации отключаются основные области мозга, связывающие эмоциональную (в основном правое полушарие) и когнитивную (в основном левое полушарие) обработку информации. Этот процесс мы подробнее разберем позже.

Масуд все еще находился в изоляции, подвергался угрозам и не имел возможности завязать какие бы то ни было безопасные отношения вне ОМИН. В организации презрительно называли любые взаимодействия с внешним миром «привязанностями». И от этих привязанностей нужно было отказаться, заменив их полной преданностью Раджави и его жене Марьям. Результатом этой верности должны были стать «неимоверное счастье и радость», а последователь, как предполагалось, обрел бы возможность «полностью реализовать свой человеческий потенциал»[103]. К 1989 году Масуд значительно упрочил свое положение в рядах ОМИН. Примерно в это же время предводители секты начали новую кампанию по ужесточению контроля над последователями культа. Она получила название «Внутренняя революция». Раджави приказал всем членам группы: «Разведитесь со своими супругами, отрекитесь от сексуальности и посвятите все свое неделимое естество мне»[104]. После некоторого сопротивления и последовавшей за ним конфронтации Масуд сдался и развелся с женой, которую очень любил. Предполагалось, что это будет не просто развод по закону, а «эмоциональный, идеологический развод». Масуду приказали выбросить жену из души и «научиться ненавидеть ее как препятствие», стоящее между ним и предводителем. Более того, организация запретила ему видеться с детьми, в которых он тоже души не чаял. Его любовь теперь должна была принадлежать только лидеру, Марьям и группе.

Спустя 18 лет Масуду все-таки удалось вырваться из ОМИН. Годы переутомления, недосыпания и постоянного давления дали о себе знать — здоровье Масуда пошатнулось, и после долгого отсутствия он вернулся в Англию, где ему должны были сделать операцию. Именно тогда он вновь встретился со своей дочерью и друзьями, которые не имели отношения к ОМИН. Возобновив прежние связи, отдалившись от группы и найдя время на переосмысление своих взглядов и эмоций, Масуд наконец смог освободиться от удушающего захвата, сковавшего его разум и чувства. Он признавался, что, покончив с ОМИН раз и навсегда, «вдруг почувствовал, что теперь нужно думать своей головой»[105].

Изолируя людей от прежних источников поддержки, которые сменяются новой «тихой гаванью» (тихой, но пугающей!), тоталитарные лидеры создают — прямо или посредством своих организаций — отношения на основе дезорганизованной привязанности. Благодаря исследованиям мы знаем, что дезорганизованный тип привязанности — он, напомню, предполагает стремление к близости с пугающей фигурой привязанности при отсутствии других фигур привязанности и путей отступления — вызывает диссоциативную реакцию. Диссоциация отделяет мышление от чувств. Разрушается связь между левым полушарием, отвечающим за логику и речь, и правым, отвечающим за чувства и неречевое поведение. В итоге человек оказывается неспособен здраво осмыслить возникшие отношения, и это ставит его в положение, когда ему можно с легкостью навязать взгляды группы, ее идеологию. Идеология требуется для того, чтобы усилить влияние изоляции, запугивания и «любви», а также для того, чтобы оправдать страх, возникающий у последователя. В эмоциональном плане человек, потерявший контроль над сознанием, старается сильнее сблизиться с группой, так как для него теперь это единственная «тихая гавань».

Достаточно понять, как работают дезорганизованные отношения, чтобы остальные черты тоталитаризма тоже наполнились смыслом: они становятся предсказуемыми, так как основная цель подобных систем — создание и поддержание работы центрального механизма контроля над умами покорных последователей. В следующих главах мы разберем, как основные элементы тоталитарной системы — лидер, изолирующая структура, тотальная идеология и процесс промывания мозгов — работают над формированием и поддержанием дезорганизованной привязанности и диссоциации у своих последователей.

Но сначала давайте изучим вопрос вербовки и узнаем, как последователи оказываются в сфере влияния тоталитарного лидера.