Да, вспоминаю про Гогу. Иду и думаю про Гогу. Не знаю почему. Наверное, потому, что Лидия все поняла все-таки и теперь об этом можно не думать.

Я думаю про Гогу, и про то, что я так и не увидел ее сегодня, когда был у Георгия Анисимовича, и про то еще, что сейчас надо бы спросить у Лидии, где же Гога, но я почему-то не спрашиваю об этом, а просто думаю про Гогу и про те три дня, когда я искал ее по всей школе, но так и не нашел.

Тогда я дождался около учительской Георгия Анисимовича и спросил у него:

— Георгий Анисимович, помните, у вас там в квартире есть девочка, Гога, так я хотел бы узнать, в каком именно классе она учится, чтобы привлечь ее по пионерской работе.

— Ну да? — сказал он. — Ничего не выйдет. Она учится в пятом классе, но вовсе в другой школе.

— А-а, — сказал я. — Ах, вот как! Потрясающе! — и замолчал, потому что спрашивать, в какой же она учится школе, уже было нельзя: все равно ведь не объяснишь, зачем это девочку из другой школы нужно привлекать по пионерской работе.

— Ну, впрочем, привлеки, — совершенно неожиданно сказал Георгий Анисимович. — Вот тебе номер ее школы, а вот и фамилия. — И он назвал номер ее школы и фамилию.

— Да нет, чего там, — сказал я. — Далеко ходить. У нас своих хватает играть на баяне. (Вот дурак-то! Вот ляпнул!) Я думал, она тут, рядом, а так — нет…

— Отчего же, — сказал он. — Возможно, ей совершенно необходимо научиться играть на баяне, ты сходи. А я ей ничего не скажу — будет сюрприз.

— Посмотрим, — сказал я. — Дел у меня и так пропасть.

Ну, скажу я вам, потом я просто извелся. Поверите ли, я ужасно боялся пойти к ней в школу. Одно дело — просто так встретить человека, случайно, и совсем другое — специально пойти к нему. Да и что я скажу ей? «Здрасте», да? Ну, «здрасте», ну и что? А что же дальше? Неизвестно. А пойти мне здорово хотелось. Только не надо думать, что я там влюбился в нее и всякое такое, ничего подобного, просто она была очень замечательная девчонка — это, я думаю, сразу видно.

Целую неделю я носился со всякими соображениями и ничего особенного не придумал, придумал только, что один я туда ни в какую не пойду.

— Валера, — сказал я Бурцеву. — Знаешь, у меня тут есть в соседней школе одна девчонка, ну, немного знакомая, так у нее разных значков — навалом. Пойдем, а?

— Да? — сказал Валерка равнодушно. — Это небезынтересно.

Я ужасно обрадовался, что он сразу же согласился, иначе было бы просто непонятно, за ради чего я его уговариваю. И еще я подумал, что, когда мы увидим Гогу, я обязательно скажу ей, не хочет ли она приходить к нам в школу по пионерской работе. Конечно, здорово, если она скажет «да», но я об этом и не мечтал, лишь бы она про это запомнила, а то еще скажет Георгию Анисимовичу, что я приходил, а про пионерскую работу ни слова — и он поймет, что я ему врал.

— Валера, — сказал я. — Ты только не обращай внимания, что я сначала не про значки буду говорить, а про что угодно. А то она еще загордится и с тобой меняться не захочет.

— Ладно, — сказал Валерка. — Ты делай как хочешь, лишь бы она стала меняться.

«Ох, и эгоист же я! — подумал я про себя. — Ведь нет, нет у Гоги никаких значков. Ну и дрянь я — так обманываю Валеру». Но не мог же я пойти один! Глупо даже и думать. Я решил, что только перед самой Гогиной школой скажу Валере, что вообще-то значков может и не оказаться, это не она сама мне про значки говорила, я от других слышал. Именно, скажу это перед Гогиной школой, а то он еще совсем не пойдет.

В общем, в субботу мы пошли. Как раз очень удобно получалось — у нас всего четыре урока в субботу. С нами еще Лялик Яновский пошел, он наш центр защиты и левый край нападения — когда как, по настроению. Что надо футболист. Даже не ясно, как это могло получиться: он такой тихий, неподвижный и молчаливый человек. А сегодня его прорвало.

— Да-а, — сказал он.

— Чего, чего, Лялик? — спросил Валерка.

— Идея, — сказал Лялик.

— Какая?

— Одна.

— Скажи.

— Хм.

— Нет, правда!

— Ух!

— Потрясающая?

— О-о! Еще бы!

Ишь как разошелся.

— Ну, чего, чего ты?! — заорал Валерка. — Говори!

— Значит, так, — сказал Лялик. — Берем старинную раму от старинной картины и вешаем ее на окно, чтобы через дырку видна была улица, а окно, кроме места за дыркой, закрываем обоями, чтобы было как стена. Все. Будет необыкновенная картина. Все.

— Здорово! — сказал я.

— А как окно заделать? — спросил Валерка. — Как?

— Все, — сказал Лялик.

И замолчал. И все. Слова от него теперь не добьешься. Вот всегда он так. Просто поразительно! И когда в футбол играет. Ходит чего-то по полю, ходит, вроде бы даже каким-то другим делом занят, и вдруг как побежит, побежит — и гол. И в школе так. К нему уже даже учителя привыкли. Когда вызывают, не пристают, чего он молчит. Он молчит-молчит, а после сразу, что надо, ответит или задачку решит.

— А мне чего-то попутешествовать охота, — сказал я. — В Эфиопию там съездить, в Боливию…

— Во ляпнул! — сказал Валера. — Эфиопия-то в Африке, а Боливия где? Где Боливия-то?

— А я ничего и не говорю! — сказал я.

— Боливия-то в Южной Америке, — сказал Валера. — Знать пора.

— А кто говорил, что они обе в Африке? — обозлился я. — Никто этого не говорил. Просто мне охота поездить по разным странам… Перу… Чили…

— Ага, — сказал Валера. — Это другое дело. Вообще, братцы, замечательно жить на свете!

— Точно, братцы! — сказал я. — Изумительно!

— Я, когда совсем шкетом был, — сказал Валера, — думал, что вырасту и стану поваром. Теперь дудки…

— А теперь кем? — спросил я.

Лялик сказал:

— Пришли.

Я забыл про свой вопрос, я жутко разволновался и посмотрел наверх, на школьную вывеску — школа была та самая. Я вдруг почувствовал, что совершенно не могу встретиться с Гогой, и тут, как назло, зазвенел звонок, — наверное, пятый урок кончился, и из школы стали выбегать мальчишки и девчонки.

— Не эта? Не эта? Не эта? — спрашивал Валерка.

А я только качал головой из стороны в сторону. Поверите ли, я так разволновался, что качал головой из стороны в сторону все время, даже когда Валерка ничего не спрашивал. Мы простояли так минут десять, все ребята разошлись, но Гога так и не вышла.

— Может, она сегодня промотала? — сказал Валерка.

— Может быть, — сказал я. — Пошли.

— Ну да, пошли, — сказал Валерка. — Еще чего! Может, у них шестой урок или дополнительные, — пойди узнай.

— Сам пойди, — сказал я.

— Да ты что? — сказал Валерка. — Да я ее и в глаза не видел. Иди-иди.

— Вместе пошли, — сказал я.

По ступенькам мы поднялись в пустой вестибюль, и я спросил у нянечки:

— Пятый «в» ушел?

— Нет, — сказала она. — Они через черный ход пошли на космодром. У них там ихние космические полеты.

— А это где? Как пройти? — спросил я, и нянечка показала.

Вот это была картина!

Посередине двора на деревянной площадке стояла большая серебристая космическая ракета с красной звездой, а вокруг площадки было несколько высоченных железных столбов, от которых к ракете тянулись какие-то канаты.

Ребят было полно, и несколько учителей и пионервожатых, и еще было много фотокорреспондентов, ну, тоже ребят, а один даже настоящий — седой дяденька с длиннющим каким-то фотоаппаратом. Чуть правее того места, где встали мы с Валеркой и Ляликом, был стол с микрофоном, телефоном, разными кнопками и табличкой «Научный центр». Там, как раз у этого стола, и стояли учителя и старшеклассники.

— Снаружи здорово, — сказал я. — А внутри ракеты, наверное, скучища — сидишь и сидишь в темноте.

— Сам ты скучища, — сказал мне рыжий мальчишка; он совсем рядом со мной стоял; абсолютно весь в веснушках.

— А ты-то был там, что ли? — сказал я. — Внутри-то?

— Ну не был.

— Ну и сиди.

— А мне говорили.

— Ну и чего говорили?

— А вот чего: там телефон внутри, музыка и кино…

— Па-адумаешь, — сказал я.

— Да погоди ты, там не просто кино, а все время двигаются на экране звезды и планеты, будто ты летишь в космосе, и еще окошко, и в нем стекла устроены так же, как в бинокле, только с другой стороны, и все такое маленькое-маленькое становится, — ну, по мере, так сказать, удаления от Земли…

— Удаления… Эх ты, — я даже посмотрел на него свысока. — Какое здесь может быть удаление? Удаление!

— Раз, два, три, четыре, — сказал кто-то в микрофон. — Внимание! Внимание! Начинаем! Уберите кошку! Уберите от ракеты кошку! Внимание!

Точно, все поглядели, и у самой ракеты сидела кошка. Мылась. Все «закискали», но получалось «кисканье» со всех сторон, и она растерялась — куда ей бежать. Потом кто-то за ней полез, она убежала; и тут же заиграли трубы, и я увидел, как от дальнего конца площадки, сюда, к «Научному центру», идет девочка.

Она была в белом свитере, в красном галстуке и с огромным белым бантом на голове. Сама-то она шла ни быстро, ни медленно, но приближалась, почти как летела, все ближе и ближе…

И это была Гога.

Она остановилась прямо перед «Научным центром» и сказала:

— Я к полету готова. Дайте мне, пожалуйста, шлем.

Какой-то длинный старшеклассник зашипел на нее и после сказал в микрофон:

— Слово имеет директор школы…

— Дорогие ребята! — сказал директор. — Всего месяц назад на этом же космодроме мы встречали из космоса нашего дорогого Сашу Прошкина из шестого «г», а теперь мы провожаем в полет нашу дорогую Гогу… Галю Жукову…

— Прелесть, а не девочка! — сказал Валерка.

— Это она, — сказал я, задохнувшись. До этого я стоял прямо, как столб, и молчал.

— У нас уже стало славной традицией, — говорил директор, — каждый месяц посылать в космос лучшего ученика нашей школы. За прошедший месяц наша Галя не получила ни одной четверки, только одни пятерки; она стала победительницей по бегу, больше всех собрала бумаги и металлолома, безукоризненно помогала старшим в их важных делах и вообще… Счастливого пути, Галя! Счастливого возвращения!

Он захлопал в ладоши, и все захлопали, а длинный старшеклассник сказал в микрофон:

— Слово перед полетом имеет Галя Жукова. Пятый «в».

— Я посвящаю свой полет всем ребятам и девочкам нашего класса, — сказала Гога. Она держала голову кверху, к небу, и улыбалась. — И еще я посвящаю свой полет учителю арифметики Георгию Анисимовичу; он живет в нашей квартире, он учит ребят в другой школе и он очень хороший…

Валерка, Лялик и я переглянулись, а возле «Научного центра» стали шушукаться, и длинный старшеклассник велел Гоге нагнуться к нему и опять что-то прошипел ей на ухо.

Я понял, что произошло что-то очень неловкое, не то, и испугался за Гогу, но она вовсе не смутилась, а улыбалась по-прежнему и кивала всем головой.

— Конечно-конечно, — сказала она. — Я его посвящаю всем учителям нашей школы, и директору, и завучу, и всем нянечкам, и медсестре…

Все засмеялись, и тут же опять заиграли трубы, и кто-то из «Научного центра» протянул Гоге шлем, очень похожий на настоящий, потому что, я думаю, этот, конечно, был ненастоящий.

И она опять пошла ни быстро, ни медленно, но сама-то как бы улетела от нас. Я увидел, как исчез за дверцей ракеты ее свитер; тут же до меня донеслось: «Семь, шесть, пять, четыре, три, два, один. Старт!». Из-под ракеты метнулось пламя и клубы пара, и ракета, качнувшись вдруг — трудно себе представить! — оторвалась от площадки и стала подниматься вверх.

Я сначала ужасно напугался, правда. Потому что неожиданно. Я совсем забыл про эти канаты, которые тянулись к ракете от столбов. Значит, он не врал, этот, ну… «по мере удаления от Земли». Я представил себя в этой ракете: я гляжу в окошечко, где стекла как в перевернутом бинокле и все такое маленькое-малюсенькое, а ракета еще на самом деле удаляется от Земли, и планеты, и звезды движутся в темноте на экране, — и понял, что там, внутри, правда здорово.

Ракета остановилась в воздухе, я посмотрел на рыжего, и — прямо смех! — лицо у него было кривое-кривое, сам не знаю почему.

— Отли-и-ичница! — сказал он, и тогда я понял, что он завидует.

Я ужасно завелся.

— Ы-ы-ы! — говорю. — Завида! Двоечник.

— Я двоечник? — говорит. — Я? Да ты что?

Я даже растерялся.

— А что? — говорю.

— Да я… да у меня… да у меня всего одна четверка!

— Одна четверка?! — сказал я. — Вот это да! Ну ты и человек! — Мне совсем противно стало. Двоечника я бы еще понял. Ну, что он завидует. А этот… ехидна. — И по какому же у тебя четверка? — говорю.

Он говорит:

— По пению.

— По пению???

— А чего?

— Петь не умеешь? Петь???

— А чего?

— Тебе что, слон на ухо наступил?

— Повтори, что мне слон на ухо наступил!

— И повторю: тебе слон на ухо наступил!

— Да ты повтори, повтори!

— И повторю.

— Повтори.

— Да я уже повторил.

— А я сейчас своих позову, — говорит.

— Зови-зови, — говорю. — У меня здесь тоже своих хватает. Трое есть.

— А у меня целый класс.

— Трус, — сказал я. — Целый класс! Говорить с тобой неохота после этого, — сказал я и отвернулся. Тут же я, кажется, и забыл про него, потому что понял, что совсем не слушаю, что происходит с Гогой в космосе.

Она сказала (я услышал ее голос в телефонной трубке на столе «Научного центра»):

— Полет проходит отлично.

И еще:

— А чего там у вас, на Земле?

Ей ответили, и она громко сказала:

— Алло! Алло! Вы слышите? Здесь у вас в ракете муха летает!

Те, кто слышали, засмеялись, а директор сказал:

— Кто хочет поговорить с космонавткой?

Бывает же такое?!

Не знаю, как это вышло, только через секунду я был уже у стола «Научного центра» и держал в руке трубку.

— Алло! — сказал я. — Алло! Говорит Земля! Гога?!

— Да, — сказала она. — Я тут.

— Привет тебе с Земли, — сказал я. — Ты меня слышишь?

— Ага, — сказала она. — А это кто?

— Это я, — сказал я. — Я. Ну… помнишь, несколько дней назад я…

— Говори по существу, — услышал я над ухом голос длинного старшеклассника.

— Гога, — сказал я тихо-тихо, совсем тихо, прямо в самую трубку, шепотом, и рукой трубку закрыл. — Помнишь, я хотел тебя поцеловать, у вас на кухне?

— Что? — сказала она. — Не слышу?

— Поцеловать, — повторил я. Просто ужас, что на меня иногда находит.

— Возьмите от него трубку! — сказал кто-то. — Он не так!

— Я был у вас дома! — закричал я. — Я тетрадки приносил Георгию Анисимовичу, помнишь?

— Ну, помню, — сказала она. — Ну и что?

— Это я, — сказал я. — Привет.

— Ну, привет. Ну и что?

— Да так, ничего, — сказал я тихо. — Привет. — И отдал кому-то трубку.

Я не помню, как я выбрался от ихнего научного стола и как потом приземлялась Гога; помню только, что что-то там пищал октябрятский отряд, даря ей цветы, а сама она весело кричала: «И ни капельки не было страшно!» — и Валерка теребил меня и говорил: «Спроси про значки! Спроси про значки!» — а больше ничего не помню. Просто я пошел домой. Все-таки я ужасно глупый человек. Бываю иногда. Я жутко злился на себя. Дома, на кухне, я со злости разбежался и сделал стойку на руках. Впервые в жизни. Раньше чего-то никогда не получалось. И только тогда мне стало легче.

Я бы сегодня, когда ходил к Георгию Анисимовичу с тетрадкой, показал ей эту стоечку — пусть знает. Но я ее так и не увидел.

И вот теперь я иду рядом с Лидией и почему-то боюсь заговорить про Гогу. Нет, не почему-то. Просто вдруг Гога тогда слышала, что я сказал ей в ракету шепотом? Вдруг рассказала Лидии? Лучше уж молчать. Лучше подумать о другом — о том, например, что же такое Лидия скажет моему брату Ишке.