Ишка входит в комнату сияющий и торжественный.

— Вот, — говорит он, — принес… — и кладет на стол аттестат зрелости. — Получил.

Аттестат зрелости! Зрелости! Слово-то какое! Мне до этого аттестата еще ого сколько.

Мама целует Ишку в щеку, улыбается, папа смеется и хлопает его по плечу. После они вдвоем — папа и мама — уходят на кухню. Я выхожу за ними. Мы вместе лезем в дальний угол старого комода и достаем отрез на костюм и новенький кожаный бумажник — подарок Ишке.

Я вижу, как мама тихонечко утирает слезы.

Это было два года назад.

Тогда я совсем не понимал, почему плакала мама. Чего же плакать? Радоваться надо. Теперь, кажется, я маленько понимаю.

Папа мне рассказывал, как было, когда война кончилась. Огромная колонна солдат возвращалась пешком в Ленинград. Они шли по городу в дикую жару, черные от войны и солнца. На Театральной площади, на деревянном высоком помосте стояли артисты в старинных костюмах. Жара была ужасная. И когда показалась колонна солдат, артисты запели песню из оперы «Иван Сусанин» — «Славься, славься, родная земля!» А солдаты все шли и шли, а артисты все пели и пели, обливаясь от жары потом, и плакали, потому что солдаты вернулись. А некоторые люди, которые встречали солдат, вдруг вскрикивали и бросались в колонну и дальше шли с колонной, потому что встретили кого-то из своих. И мама тоже так встретила папу. А люди кругом все плакали. Чего они плакали? Я не могу это толком объяснить, но как-то понимаю. Они радовались. И все смеялись. А те, у кого никто не вернулся с войны, те все равно тоже смеялись. Плакали и смеялись. Чего они смеялись? Они тоже радовались. За других.

Вот и мама, когда Ишка аттестат принес, смеялась и плакала. Я, конечно, понимаю: на войне воевать или в школе учиться — вещи разные, но ведь мама — я сам слышал, как она это соседке говорила, — одиннадцать лет за Ишку болела и переживала. И папа тоже, само собой. Это дело не шуточное. Они, наверное, теперь за меня болеют и переживают. Мама плакать еще будет, когда я школу кончу. Это не скоро, конечно, но я все равно не хочу. Зачем ей плакать?

Аттестат у Ишки был одно загляденье — красивыми буквами: «Игорю Пряжникову» — и отметки. Троек не было. А мама все равно плакала. Как подумаю про себя, так прямо школу кончать не хочется.

Но оказалось, что пока Ишке аттестат ни к чему. Чтобы в институт поступить, кроме аттестата, еще нужно голову иметь и стаж. А стажа у Ишки не было.

Рядом с нашим домом есть фабрика. Фабрика-прачечная. Мама там в лаборатории работает.

Ишка тоже стал на этой фабрике работать, слесарем. Конечно, его сначала учили, а потом уж он и сам стал слесарем. Дело серьезное. Не надо думать, что раз прачечная, то уж, значит, ерунда какая-нибудь. Это вроде как завод, где из грязного белья делают чистое.

В обед Ишка всегда домой прибегал. Грязный весь, и лицо и руки. Помоется кое-как, поест — и бегом обратно. Прибежал и убежал, будто и не было его. Только таз с водой остается, где он мылся. А вода грязная, просто черная. Все от его рук. Я, когда к маме на фабрику бегал, прямо поражался — целые горы белья, белье белое, чистое, как снег. А у Ишки руки чернее черного. Как это может быть? Ведь он тоже к этому чистому белью отношение имеет. Тоже все делает для того, чтобы оно было белым и чистым, как снег. Я вначале поражался и не понимал. А потом стал понимать. Белье оттого и становилось чистым, что Ишка грязный. Но все равно поражался.

Ишку все хвалили. Он способный был. Во всем. Иногда мы с ребятами залезали на наш сарай, потом на кирпичную стенку и сидели. Не очень высоко, но приятно. Внизу — по ту сторону стены — двор фабрики-прачечной. Со двора всегда шум идет. Ничего почти не слышно. Но иногда через весь шум фабричный громкоговоритель говорит:

— Товарищ Пряжников, зайдите к главному механику.

Это Ишку просят зайти. Все ребята мне завидовали. Они ничего не говорили, но я знал.

Иногда Ишка сам появлялся во дворе. Они всегда с Семкой, его приятелем, тоже слесарем, выходили покурить…

Но вдруг Ишка бросил курить. Оказалось, что он способный боксер. А настоящие спортсмены не курят. Все говорили Ишке, что боксом заниматься поздновато. А он сказал «нет», пошел и доказал. Через два года он получил первый разряд.

— Все, — сказал он однажды дома. — Хватит. Аттестат есть, стаж есть и разряд есть. Можно в институт.

Я не понял, при чем здесь разряд, здесь голова еще нужна, и она у него есть; правда, про себя так говорить неудобно, но при чем здесь разряд? Мама улыбнулась.

— Нос не дорос, — сказал мне Ишка, — потому и не понимаешь.

Первый раз он со мной так говорил, первый раз! Он и раньше говорил «нос не дорос», но говорил так, будто хотел сказать: «Все объяснять тебе приходится» — а в этот раз сказал так, что я понял: «Не суйся не в свое дело».

— Что ж, попытайся, сынок — сказала мама.

Ишка пошел и доказал, что все может. Его приняли в кораблестроительный институт.

Теперь Ишка будет строить корабли. Мой брат будет строить корабли. Конечно, руки теперь у него не бывают такими грязными и он не делает на фабрике из грязного белья чистое (а ведь мама говорит, что когда у людей чистое белье — это великое дело).

В институте Ишка снова стал курить. Вообще этого делать нельзя. Ни под каким видом. Но ведь стал он чемпионом города? Тоже непонятно.

Но самое непонятное, почему он со мной так разговаривает? Может, он просто вырос и ему не до меня, поэтому? Может быть…

Семка у нас стал реже бывать.

Однажды они с Ишкой разругались. Интересно, о чем с Ишкой будет говорить Лидия? Ведь они же незнакомы.

И тут я вспоминаю про Гогу.