Гаврила вошёл в столовую с таким видом, будто его ждала плаха. Он робко кивнул сидящим за столом, но даже не попытался улыбнуться, а сразу опустился на край стула. Осторожно, словно присел на холодный камень.

У него был такой виноватый вид, что мне невольно стало его жаль.

— Что случилось? — спросил я нахмурившись.

Парень шумно втянул воздух, будто собирался нырнуть под воду.

— Губов… — выдохнул он так, словно одно имя уже само по себе было оправданием.

Он закусил губу, взгляд спрятал в стол, руки сжал.

— Вы видели, как он вернулся? — уточнил я, и Гаврила судорожно кивнул.

По его выражению стало ясно: да, видел. И ему это зрелище явно не давало покоя.

— Он попал в неприятности, — начал я, осторожно, подбирая слова.

Но Гаврила поднял голову быстрее, чем я ожидал.

— Я слышал, что вы говорили Никифору, — перебил он взволнованно.

А потом, словно оправдываясь перед судом всей Империи, поспешно добавил:

— Я был в своей комнате. Но окно было открыто… и потому…

Парень спрятал глаза, покраснел и явно готовился, что его сейчас отругают.

— Я не нарочно подслушивал, — признался он. — Правда.

Я посмотрел на него внимательнее и оценил дрогнувшие пальцы, прикушенную губу, виноватую сутулость.

Он выглядел не как человек, который вылавливал сплетни, а как мальчишка, который случайно наступил на клумбу с цветами и теперь отчаянно ждёт приговора.

— Всё в порядке, — мягко сказал я, стараясь вложить в голос как можно больше спокойствия. Вид у Гаврилы был такой, будто он вот-вот попросит у всех прощения и уйдёт в ссылку по собственной инициативе.

— Ничего не в порядке, — вскинул он на меня взгляд, полный боли. — Это моя вина. Я виноват…

— В чём же? — искренне удивился я.

Парень замер, будто собирался признаться в страшнейшем преступлении.

— Он сказал про хозяина леса… а мне надо было смолчать. Или на худой конец тихонько согласиться, — проговорил он. — Но я… но я привлёк внимание к его глупой фразе этих…

Он осёкся, оглянулся по сторонам, будто даже стены могли его услышать, и сухим шёпотом закончил:

— Старших людей.

Я моргнул.

— Народа, — автоматически поправил я. — Старшего народа.

И только потом осознал, насколько странно выглядит разговор.

— Вы понимаете, о чём речь? — осторожно спросил я.

Гаврила опустил плечи, но в глазах его уже не было растерянности. Он выглядел человеком, который внезапно увидел мир без прикрас.

— Я… думаю, да, — прошептал Дроздов. — Я природник. Иногда я чувствую… больше, чем положено.

И в этот миг я увидел в нем не наивного натуралиста, а человека, которому Северск принялся приоткрывать свой настоящий лик.

— Поначалу я не поверил, — начал Гаврила, беспомощно пожимая плечами. Казалось, он сам до конца не понимал, как втянулся в такую реальность. — Вера Романовна дала мне несколько книг. И Марина Арсентьевна… — он робко скользнул взглядом по девушкам, словно боялся обидеть их одним неловким словом. — Я подумал, что все эти истории — просто сказки. Местный фольклор. Ну… может, слишком подробно описанный, но всё же сказки.

Он вздохнул, собирая мысли.

— А потом я заметил у вашего бельчонка крылья, — тихо произнёс Дроздов. — Совсем маленькие, но… крылья. И у Никифора… э… таланты, которыми не владеют даже одарённые люди. Митрич тоже… ну… не человек. Он мне с самого начала таковым показался.

Парень снова посмотрел на меня, будто ждал подтверждения домыслов или уверения, что он всё же ошибся. А потом продолжил:

— А потом, когда мы пошли за той самой заслонкой…

— Вы заметили особенности Лады? — беспечно спросила Марина, как будто речь шла о новой причёске, а не о природе двоедушницы.

— И она тоже? — поразился Дроздов, и лицо его моментально потеряло краски.

Он резко вскочил на ноги, будто его толкнуло невидимое плечо, и нервно прошёлся вдоль окна.

Марина чуть приподнялась со своего места, порываясь подойти к Дроздову, успокоить или хотя бы сказать пару тёплых слов. Но я тихо поднял руку в спокойном, уверенном, не требующий объяснений жесте.

Сестра остановилась, нехотя, но подчинилась. Она отвернулась от меня, но я успел заметить настороженность в ее глазах.

Гаврила стоял у окна, упершись ладонями в подоконник, и смотрел куда-то в темнеющий двор. Словно пытался собрать в голове два мира. Тот, что он знал раньше, и тот, в который угодил теперь.

— Вам с Ладой надо будет всё выяснить без подсказок, — осторожно сказал я, стараясь подбирать слова так, чтобы они не ранили. — Поверьте, она не чудовище. Но у неё есть свои особенности.

— Не чудовище… — повторил Гаврила, и в голосе его прозвучало что-то, чего я от него не ожидал: обида, горечь и взрослая твёрдость.

Он резко повернулся ко мне, и в глазах его мелькнули искры.

— Конечно, Лада не чудовище, — сказал он уже твёрже. — Как и Мурзик. Как Никифор и все остальные.

Гаврила шагнул от окна, сжав руки в кулаки в попытке удержать в себе слишком много чувств.

— Неужели вы считаете меня настолько дремучим? — спросил он, и голос чуть дрогнул от напряжения. — Полагаете, что я не осознаю, что вокруг меня живут чудеса? Настоящие!

Он тряхнул головой и продолжил с отчаянной искренностью:

— Чудеса, о которых я читал в детстве. — Дроздов провёл ладонью по лицу, будто пытаясь собраться. — Да я мечтал когда-то, чтобы хотя бы одним глазком… хоть раз… увидеть что-то такое!

Я кивнул, давая понять, что понимаю его.

— Я всегда хотел оказаться рядом с волшебством, — тихо сказал Гаврила. — Не знать о нём из книг. Не угадывать по намёкам. Быть рядом. Хоть немного.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде вновь полыхнул огонь.

— И вот оно здесь, — шепнул он. — И я… я не хочу выглядеть идиотом, который всего боится. Я хочу остаться здесь.

Речь Гаврилы прервал мягкий топот маленьких лапок. На спинку ближайшего стула взобрался Мурзик. Он сделал это с тем достоинством, на которое способны лишь существа, уверенные в собственной исключительности.

Зверек остановился, выпрямился, как миниатюрный король, и величественно расправил крылья. Те самые, которые он обычно прятал настолько тщательно, что иной раз можно было усомниться, видел ли их кто-нибудь вообще. Сейчас же бельчонок раскрыл их полностью. Крылья явились перед нами нежные, полупрозрачные, с легким перламутровым оттенком, словно сотканные из утреннего тумана и солнечных бликов.

Я поймал себя на том, что невольно затаил дыхание.

— Разве он не прекрасен… — впечатлился Гаврила.

Парень стоял с заведёнными за спину руками, будто специально убирал их подальше, чтобы случайно не потянуться потрогать пушистое чудо. На лице его читалось восхищение, почти восторг и нерешительность.

— Как можно даже подумать назвать его чудовищем… — добавил он тихо, будто боялся спугнуть момент.

Мурзик повернул голову ко мне и возмущённо уставился в упор. В его взгляде ясно читалось: «Князь, как ты мог?»

Я едва удержался, чтобы не поднять руки в примирительном жесте перед существом ростом в ладонь.

Бельчонок взмахнул крылышками, демонстрируя, и если кто-то тут чудовище, то уж точно не он.

— Всё, что относится к северской флоре и фауне, — потрясающе, — вдохновенно продолжил Гаврила, и в голосе его прозвучала искренность, которая не подделать. — И мне бы хотелось стать частью этого мира. Стать тем, кто будет хранить его, беречь и…

Он не успел закончить.

Мурзик, до того сидевший на спинке стула, вдруг тихо застрекотал. Этот звук был похож на сердитое воркование и довольный треск одновременно. Маленький волшебный комочек прыгнул прямо на плечо Гаврилы, мягко приземлившись, словно перышко.

Бельчонок деловито сложил крылья, как и полагалось приличному существу, и принялся чистить свою шерстку с таким важным видом, будто проверял парадный мундир перед выходом к императору.

Парень неподвижно застыл, даже дышать стал тише, боясь спугнуть чудо у себя на плече.

— Вы ему нравитесь, — мягко пояснил Никифор, появившись из тени коридора так тихо, словно вырос там из воздуха. — Сразу понравились. А Мурзик никогда не ошибается. Он сердцем чует.

Я лишь покосился на домового и мысленно хмыкнул:

«Чует он, у кого можно стребовать ещё капельку чая. Или две.»

Но вслух, разумеется, ничего не сказал, не хватало ещё портить торжественный момент.

Мурзик же, будто подтверждая слова домового, перестал умываться, посмотрел на Гаврилу снизу вверх, слегка дотронулся лапкой до его щеки и многозначительно фыркнул.

Похоже, одобрение маленького крылатого самодура было получено.

— Вы напрасно думаете, что виноваты в неприятностях вашего начальника, — продолжил домовой обстоятельностью, которая была ему свойственна. Он говорил неторопливо, веско, будто каждое слово ставил на полку. — То, что он по скудоумию своему ляпнул, сорвалось по ветру и донеслось ровно до тех ушей, до которых и должно было дойти. И будь вы рядом, да ещё поддержи вы его, то непременно понесли бы наказание вместе с ним. В Северске так заведено: глупость имеет свои последствия.

Он покачал головой, глядя строго, но при этом как-то по-доброму, по-стариковски.

— А вы поступили, как и положено порядочному человеку. Поверьте, таких у нас, — он вздохнул, — не так много, как хотелось бы. И каждый из них у старшего народа на особом счету. Таким тут живётся хорошо. Не легко, — старик усмехнулся, блеснув глазами, — этого не ждите. Но плохо вам точно не будет.

Я кивнул, раздумывая над его словами, а Никифор, переведя дух, продолжил с прежней степенностью:

— Что же до вашего Губова, то напрасно вы на нём крест ставите. Он хоть и балбес, но всё же не злобный. Я за ним наблюдал. Видел, как он окошко отворил, чтобы залетевшую бабочку наружу выпустить. Может, для вас это ерунда, а для меня знак. Знак, что не всё для него потеряно.

Домовой почесал переносицу, затем тряхнул головой:

— Пусть в лес ему ход заказан. И, скорее всего, навсегда. Но в Северске много других мест, где ваш Победович может приложить свою руку.

— И дурную голову, — добавил я.

Никифор весело фыркнул:

— И ее тоже. Нам такие иногда нужны, чтобы потом другим было наглядно видно, как делать не надо. Но вы за него не бойтесь. Жив останется. А там, глядишь, и ум прибавится. В городе у нас такое случалось.

— Главное, чтобы не натворил чего похуже, — скривился я, чувствуя, как поднимается беспокойство за Губова.

— У него ещё есть много возможностей накликать на себя беду, — не стал спорить домовой. — Но у каждого из нас свой путь. Ежели бы Губов не совершил ошибки, всё могло пойти по-иному. А теперь всё будет так, как должно.

В комнате повисла тишина. Все присутствующие внимательно посмотрели на старика, словно пытались разгадать скрытый смысл его слов. Казалось, ещё мгновение, и кто-то непременно задаст вопрос. Но Никифор вдруг всплеснул руками.

— Совсем вы меня заболтали! — укоризненно воскликнул он, поднимая брови. — А ведь у нас ужин стынет. Хорошо хоть, что таиться не приходится. Всё равно здесь все свои.

С этими словами он крутанулся вокруг себя так стремительно, что половицы под ногами скрипнули. Воздух дрогнул, и на столе в тот же миг оказались блюда: дымящаяся похлёбка в глиняной миске, румяные пирожки, запечённое мясо с травами, и даже маленькая корзинка с горячими булочками, укрытыми чистым полотенцем.

Запах распространился мгновенно: густой, домашний, тёплый. От него внутри у каждого стало светлее, спокойнее.

Даже я, привыкший жить бок о бок с удивительным существом, непроизвольно раскрыл рот.

Гаврила замер словно статуя, глядя на явившийся ужин широко распахнутыми глазами.

— Вы… — просипел он хриплым, почти сорванным голосом и осёкся, так и не найдя слов.

— Я, — весомо подтвердил домовой, словно представлялся перед высочайшей комиссией. После чего развернулся и неторопливо направился прочь, сохраняя вид главнокомандующего, который только что совершил стратегически важный манёвр.

Дверь мягко скрипнула за его спиной.

— Что тут у вас происходит? — раздалось от порога, и в столовую вошёл воевода.

— Я всё знаю, — с облегчением улыбнулся Гаврила, будто появление Морозова означало, что теперь можно дышать свободнее.

— Сомневаюсь, — по-доброму ухмыльнулся воевода. — Никто не знает всего.

— Я про северские чудеса, — пояснил парень и осторожно сел за стол, следя, чтобы случайно не задеть Мурзика, который в этот момент усердно приглаживал хвост.

Владимир Васильевич, в отличие от гостей, вовсе не стал восторженно разглядывать крылатого бельчонка. Он, как человек бывалый, привыкший к разнообразию местной живности, лишь щёлкнул пальцами, привлекая внимание Мурзика. Тот замер, обернулся, уши его ожили, дрогнули.

— А что я принёс для пушистого красавца? — заговорщически протянул воевода и сунул ладонь в карман.

Мурзик откликнулся мгновенно. Так быстро, что даже воздух будто не успел отреагировать. Он взвился на плечо воеводы и ловко спустился по его руке, словно по знакомой дороге, и тут же сунул мордочку в карман.

Раздалось радостное звонкое стрекотание, будто бельчонок объявил, что мир вновь обрёл смысл. Через секунду он вытащил наружу крупный, блестящий, будто специально отполированный орех. Бельчонок буквально засветился от счастья. А потом стремглав рванул прочь со своей добычей.

Морозов довольно присел за стол и, бросив взгляд в сторону, где исчез хвостатый охотник за орехами, усмехнулся:

— Как ребёнок перед праздником. Только праздник у него каждый день. Он ведь и не знает, что орех мускатный, — негромко засмеялся Морозов, откидываясь на спинку стула.

— Но… — возмутилась Марина, округлив глаза. — Он же не сможет его съесть!

— Он всё равно его есть не станет, — легко отмахнулся воевода, будто речь шла о давно решённом вопросе. — Он у нас сытый, но запасливый. Я этот орех ему уже раз сто дарю. Потом Никифор находит его заначку то в старой шапке, то в мешочке с травами, и отдаёт мне обратно.

Марина нахмурилась, губы тронула почти детская обида:

— Это несправедливо.

Владимир Васильевич заговорил терпеливо и мягко:

— В ином случае каждый уголок тут был бы забит гостинцами для белки.

Он наклонился вперёд, сложив руки на столе.

— Вы не представляете, насколько быстро Мурзик превращает дом в склад. Вот чуть только начнёшь его баловать и всё: зёрнышко здесь, орех там, сухофрукт под подушкой у князя. Никифор потом неделю ворчит и ходит с веником.

Марина рассмеялась, хотя всё ещё пыталась удержать на лице выражение уязвлённой справедливости.

— Так что, — продолжил Морозов, — тут и пушистый доволен, и домовой.

Он развёл руками. — Баланс в природе. Северский. Налаженный годами.

И в эту минуту даже я понял: у воеводы свой особый талант не только к защите и управлению людьми, но и к тонкой науке сосуществования с существами, у которых крылья, восемь тайников и характер, куда сложнее человеческого.

Мне вдруг пришла неожиданная мысль: может, и не стоит выспрашивать его о прошлом. Есть вещи, которые человек носит в себе так долго, что они становятся частью кожи, как те шрамы, что украшали торс воеводы под рубашкой, или как та редкая свинцовая тяжесть, что порой проступала в его взгляде, когда он застывал, будто слушал эхо событий из давних времён.

Каждый имеет право на свои тайны. На воспоминания, которым не нужно искать места в настоящем. На боль, которую не хотят испытывать вновь. И, возможно, я не должен вытаскивать наружу то, что Морозов однажды решил оставить за порогом своей жизни.

Слова Иволгина всё ещё жгли меня изнутри. И делали это медленно, упрямо, как уголёк, затерявшийся среди золы. Но я подумал, что, пожалуй, пусть они перегорят во мне сами, станут пеплом, который ветер раскидает в стороны. Лучше уж я так и не узнаю правды, чем невольно отниму у воеводы то хрупкое равновесие, которое он сумел обрести.

Я оставлю его прошлое при нём. А себе оставлю то, что есть сейчас — спокойствие рядом с ним, уверенность в его силе и ощущение, что мир вокруг нас держится крепче, когда он рядом.