То ли рёбра срастались нехорошо, то ли ещё что, но спал он плохо: ни перевернуться, ни пошевелиться. От боли сразу просыпался и потом маялся. А под утро стало опять знобить, то был верный признак, что скоро начнёт его одолевать жар.

А сон больше не шёл, и лежать стало невмоготу; он встал, оделся, умылся, пошёл по казармам, вышел на двор, где кашевары уже разжигали свои очаги, таскали воду в чаны.

У конюшен встретил Юнгера и Брюнхвальда. Карл отправлял кавалериста проехаться по городу, посмотреть, что там происходит. А сам велел подготовить пару телег и собирался всё-таки добраться до цитадели, узнать, как там дела, и отвезти провизии. Рене, конечно, присылал вестовых, сообщал, что всё у него хорошо, но Брюнхвальд считал, что одно дело вестовые, и совсем другое, когда сам всё поглядишь. И тут генерал был с ним полностью согласен.

Встал, прошёлся и, кажется, боль в боку утихла, однако жар его не отпускал. Пора было завтракать, но какой тут завтрак, если тебя выжигает изнутри. Велел варить себе кофе, а пока Гюнтер молол в ступке зёрна, приказал Дорфусу после завтрака съездить в магистрат и арестовать сенаторов-еретиков.

— Если они, конечно, ещё не сбежали.

Едва он сел пить кофе в офицерской столовой, как пришёл фон Флюген и сообщил, что Топперт и ещё какие-то «знатные господа» просят их принять.

— Что ещё за «знатные господа?», — удивился барон.

— Ну, пятеро с ним ещё людей, по одежде судить, так люди те знатны, — разъяснил, как мог, оруженосец.

— Скажите — приму их сейчас, пусть сюда идут, — сказал генерал.

Он сразу заметил, что у одного из этих и вправду богатых на вид господ с собой был немалый и, судя по всему, нелёгкий ларец.

И он решил для себя: «Сие добрый знак». И не ошибся. И тогда Топперт объяснил цель визита этих господ:

— Господам приглянулся один склад у реки, принадлежит он еретику Петреусу. К нему же и пирс хороший.

— Ну и что же их останавливает?

— Но господа сии — честные негоцианты и не хотят действовать беззаконно; и я рассказал им, что вы выдаёте ордера на имущество безбожников.

— Ордера? — тихо, чтобы купцы не слыхали, удивился генерал. — Что вы такое несёте, Топперт? Какие ордера?

— Напишите им такое письмо, какое вчера писали мне, — продолжал торговец и добавил шёпотом, едва слышно: — При них шестьсот гульденов. Они готовы вам за то письмо заплатить.

Волков взглянул на купцов, и ему одного взгляда хватило: да, готовы. Он сразу, лишь увидав их, сделал правильный вывод. Визит этих господ и вправду оказался добрым знаком. Барон ещё раз осмотрел пришедших и сказал:

— Хорошо, господа, я напишу надобную вам бумагу.

Но и это было ещё не всё; не успел он распрощаться с купцами и передать Хенрику тяжёлый ларь с золотом, не успел попросить себе завтрак, хоть есть он так и не захотел, как к нему снова на приём просились люди. И когда он узнал, что это два каких-то неизвестных ему человека, да ещё и только секретари, так он поначалу попросил Брюнхвальда выслушать их в комнате дежурного офицера, но его начальник штаба тут же вернулся, удивив генерала, и сказал:

— Вам бы лучше самому с ними переговорить.

— Отчего же вы так считаете? — невесело спросил генерал; он так ещё и не успел притронуться к булкам и козьему сыру, что подали ему к новой порции кофе.

— То пришли еретики, — отвечал ему полковник. И на немой вопрос генерала: «И что они хотят?» — отвечал:

— Просят дозволения выйти из города с имуществом. Также просят отпустить всех схваченных еретиков.

«Бегут! Максимилиан спрашивал, зачем кресты на домах безбожников ночью рисовать? А вот поди ты, те кресты свою, хоть и малую, роль да сыграли!».

Волков вздохнул так, что опять в боку кольнуло. Всего этого он и добивался с самого начала. Он и хотел, чтобы они отсюда ушли. Ему было ясно, что пока тут живут безбожники, ни о каком спокойствии во всей ближайшей земле и речи не будет. Вот только бежать они должны были не от злого генерала, пса Папы и холуя герцога. Он хотел, чтобы бежали они отсюда от своих соседей, от вчерашних приятелей и компаньонов, которые вдруг стали злее всяких других врагов. И у него, кажется, всё получилось. И как только генерал это понял, осознал, так сил в нем почти не осталось. Он поднял глаза на своего заместителя и спросил негромко:

— А много у нас в плену еретиков?

— Они говорят, что мы арестовали одного сенатора.

— Всего одного? — спросил барон. — Дорфус должен был арестовать всех трёх.

— Насчёт этого ничего не скажу. А ещё говорят, что в цитадели мы держим не менее дюжины безбожников, тех, что офицеры и сержанты стражи.

— Ну раз они просят о чём-то, то должны что-то и предложить, — разумно предположил генерал.

— Они и предложили, — продолжал Брюнхвальд. — Говорят, что готовы передать вам двадцать тысяч талеров.

«Двадцать тысяч! Куча денег. Такую кучу никто из людей даже и поднять с земли, наверное, не сможет». Но ему в текущей ситуации такая сумма не сильно помогла бы. Эти двадцать тысяч, были, — он прикинул, — одной восемнадцатой частью его долгов, а из них ещё надо выдать солдатам, ну, хоть по двадцать монет, а ещё офицерам, и тут уже двадцатью монетами не отделаешься. Для полковников и вовсе по пять сотен, будь добр, отсчитай. К тому же ещё и персонально нужно людей отметить — Нейман и Максимилиан уж точно заслужили. А Дорфус? А человек, что помогал ему рисовать карту? А оруженосцы? Всем, всем нужно было что-то дать. От этих двадцати тысяч ему не осталось бы и пятнадцати. В общем, этих денег было ему мало, и генералу стоило бы встать, пойти и вытрясти с еретиков ещё серебра. Они бы дали, никуда не делись бы, в их положении им было не до того, чтобы ерепениться. Но вот только сил у него не было. Не было совсем.

«Бог с ними, с деньгами, тем более что у меня ещё и золото есть, и Вайзингер что-то обещал принести».

И посему он не встал из-за стола и никуда не пошёл, а лишь сказал устало:

— Карл, соглашайтесь. Решите всё сами. Если удастся, вытрясите из них ещё хоть пару тысяч, артачиться они не должны.

— Как прикажете, — сразу согласился Брюнхвальд. — Велю им собраться всем на главной площади после полудня. Там буду с двумя ротами солдат.

— Да, Карл, — согласился генерал.

— Потом возьму под охрану одни из ворот, думаю, лучше взять западные, к ним идёт прямая хорошая дорога, — не унимался полковник.

— Конечно, Карл, так и сделайте, — уже морщился генерал.

— Так и проведу их…

— Карл! — Волков не выдержал. — Решите всё с Дорфусом. Если он, конечно, вернулся уже.

Полковник наконец оставил его в покое, а барон принялся за завтрак, хотя аппетит у него всё ещё не появился.

*⠀ *⠀ *

Приходил Вайзингер, но он после разговора с Брюнхвальдом сам понял, что генералу нужен отдых, и ушёл, обещая прийти позже. За ним приходили ещё какие-то люди, но Карл им просто отказал, давая своему товарищу отлежаться. И Волков лежал, спал, вставая только чтобы поесть чего-нибудь. Лишь к обеду следующего дня он поднялся и, пойдя в офицерскую комнату, с приятным удивлением заметил, что подчинённые его находятся в хорошем расположении духа. Тут же был один из ротмистров, что ушёл вместе с Рене в цитадель, — приехал кое-что забрать для стола господина полковника. И в том, что он так спокойно приехал, и в поведении всех остальных его людей чувствовалась та самая раскрепощённость и лёгкость, которая всегда ощущается в войске, когда компания закончена.

Генерал пообедал со своими подчинёнными и за разговорами узнал, что еретики почти все покинули город. Большинство из них вышло с большим обозом. И охранял его лично Карл Брюнхвальд с целой ротой людей. И теперь горожане с упоением заняты дележом домов, складов, амбаров, лавок и прочего недвижимого имущества. В большом интересе у горожан городские площади, и то понятно. Это вещь дорогая. Оставшиеся купцы из гильдий подминают под себя земли за городской стеной, что принадлежали еретикам. То есть процесс было уже не остановить. И вернуть всё назад, вернуть бывшим хозяевам их имущество теперь было возможно лишь оружием. Ван дер Пильс, даже если и собирался идти к городу, нынче лёгкой прогулкой не отделался бы. Почётного въезда в город под барабаны, трубы и колокола у него не вышло бы, горожане, боясь возмездия и не желая возвращать имущество бежавших, ворота ему не раскрыли бы и дрались бы плечом к плечу с солдатами генерала. В этом Волков не сомневался. И офицеры его тоже. Пришлось бы бичу истиной веры садиться в тяжёлую и неудобную — через реку — осаду, всё время ожидая опаснейшего неприятельского сикурса с юга.

В общем, настроение у всех было приподнятое, и так как всякое хорошее войско — это почти единый организм, значит, и всем подчинённым, от первых сержантов и ротных корпоралов и до самых последних помощников кашеваров то доброе расположение несомненно передалось.

И Волков, сидя за столом со своими людьми, был доволен. Барон не собирался кричать, что весь этот город с ног на голову перевернул он, об этом знать его подчинённым нет нужды, но вот перед хитрецом фон Виттернауфом он обязательно этим своим делом похвастается. Мастеру, в первую очередь, ценно признание других мастеров.

К вечеру явился Вайзингер с кучей хороших новостей и, как только уселся рядом, спросил у генерала негромко:

— Посуду из серебра и золота прикажете вам привезти или подождёте, пока мы её продадим, и возьмёте деньгами?

Волков на мгновение задумался: сейчас в городе стоит угар, всё берётся бесплатно или продаётся за бесценок. Где-нибудь в Вильбурге, в спокойной обстановке, сей товар можно будет продать с заметно большим прибытком. С другой стороны в его новый дом нужна была хорошая, новая посуда.

— Везите посуду, может быть, побалую баронессу, она такое любит.

— Хорошо, как вам будет угодно, господин генерал. У меня есть ещё кое-что, что вас порадует, — продолжал хранитель имущества. При этом он так улыбался, что заинтриговал барона.

— Ну порадуйте, раз так.

— Ребятки из Колпаков погнали еретиков взашей и начали заселяться в домишки получше, чем у них были, и, в общем, я поговорил с ребятами и напомнил, что всё это для них устроили вы, что и вам какой домишко было бы неплохо отписать.

Это было очень, очень хорошее дело, барон слушал хранителя очень внимательно. А Вайзингер продолжал:

— Болтун — это один из братьев Глянцигнеров — было заартачился, но Курт Нерлинг настоял, сказал, что жадничать тут не нужно. И один домишко решено передать вам. В благодарность.

Тут и болезнь как отступила. Сразу он почувствовал себя получше и спросил у ловкача:

— Тот дом хорош?

— Там, на Восковой улице, все дома неплохи, — заверил его хранитель имущества Его Высочества. И тут же стал продолжать, чуть поменяв тон на заискивающий: — Думаю, что будет справедливо учесть и мои старания в том доме.

— Ваши старания? — Волкову очень нужны были деньги. Очень. И продажа дома могла сильно выручить его с долгами. — И на какую сумму вы постарались?

— Домишко тот будет стоить тысяч сто-сто двадцать…

— Уж извините меня, друг мой, но сто и сто двадцать — цифры очень разные, — заметил барон.

— Да, да… Но сейчас на всё цены падают, так что…

— Ну хорошо, на какую долю вы рассчитываете?

— Двадцать тысяч…, — Вайзингер смотрел на него всё так же заискивающе. Кажется, ждал отказа и готов был торговаться.

Но барон торговаться не стал.

— А этот Курт Нерлинг… — вспомнил генерал. — Кажется, вы говорили, что он сенатор.

— Да, сенатор, — хранитель скорчил горькую гримасу, он был немного разочарован тем, что барон не сказал ему ни «да», ни «нет».

— Три сенатора-еретика, я думаю, уже покинули город. Будут новые выборы.

— Должны быть.

— Нужно, чтобы одним из сенаторов стал Филипп Топперт.

— Топперт? — кажется, хранитель имущества не знал его.

— Это человек, преданный гербу Ребенрее; нам надобно, чтобы он получил одно из сенаторских кресел.

— Нужно подумать.

— Я вас с ним познакомлю, — произнёс генерал. И, чтобы «думы» хранителя протекали быстрее, добавил: — Двадцать процентов с дома ваши. Продавайте дом.

Эти слова пришлись Вайзингеру по душе, и он заулыбался. А барон, увидав его улыбку, тоже усмехнулся:

— Вы не столько хранитель имущества герцога, сколько приумножатель своего.

— Жизнь — нелёгкая штука… — начал было свою старую песню Вайзингер, как будто вернулся во времена их первых встреч, но Волков поморщился и махнул на него рукой: хватит уже, хватит.

⠀⠀