А Филипп Топперт, видно, вошёл во вкус. Не успел генерал проводить Максимилиана, как он явился в казармы. И был не один. С ним пришла едва ли не дюжина людей. Все люди вид имели приличный — купчишки средней руки или гильдийные мастера.

И Волков был вынужден принять их, хоть и сесть не предложил.

— Чем обязан, господа?

— Мы, — Топперт обвёл пришедших с ним рукой, — подумали немного и решили учредить торговую компанию. Торговать хотим шерстью. Вернее, подумали мы о том давно, но сейчас, кажется, время подошло.

— Прекрасная затея, — подбодрил его барон. — Шерсть и сукно всегда в цене. Горцы, мои соседи, на шерсти берут серебра изрядно.

— Вот и мы про то. И банкир Вульдман, послушав нас, согласился с тем, что затея дельная. Он готов ссудить надобные нам на то предприятие деньги. Но дело за малым. Он просит обеспечение своих вложений. Не хочет рисковать деньгами.

— Да, банкиры — они такие, — отвечал генерал, сдерживаясь от ругательств. К сожалению, он и сам прекрасно знал сущность ростовщиков.

— Так вот таким… таким обеспечением могло бы быть торговое подворье купца Михлера.

— Он еретик? — догадался Волков.

— Рьяный! — закивали в подтверждение головами купцы. — Истовый, ещё и спесивый.

— У него девять лавок на Медовой улице. Там же отличный амбар, хороший двор перед ним, где и пять телег смогут встать, и контора.

— И пивная там же, — добавил один из пришедших с Топпертом.

— И пивная, и пивная, — подтвердили его товарищи.

— Ну так забирайте всё, чего же вы стесняетесь?

Купцы стали переглядываться и улыбаться, а Филипп Топперт пояснил:

— Так мы уже забрали, Михлера дурака взашей выгнали, и приказчиков его тоже, но… Банкир Вульдман говорит, что не может нам выдать деньги под залог такого имущества. Дескать, статус его пока не определён, говорит, нужно подождать, пока городской магистрат утвердит нового собственника. Или судья. А судьи-то из города разбежались. А в сенате у нас еретики до сих пор заседают. Их из двенадцати трое. Они магистратом заправляют.

Волкову всё стало понятно.

— Ах, господа, то юристы и чиновники, чернильные души, и я ничего с ними поделать не могу.

— Можете, — вдруг произнёс всё тот же разговорчивый купец. Сказал и стал улыбаться заискивающе. — С крючкотворами из магистрата нам и не нужно связываться. Вы сами всё можете сделать.

А Волков смотрел на него недоумённо: мне, что, в магистрат мушкетёров надобно послать? Но всё объяснил ему Филипп Топперт:

— Нам бы бумагу, дозволение на изъятие имущества от лица герцога Ребенрее. Мол, я, Его Высочество и всё такое… дозволяю негоциантам изъять имущество еретика такого-то и всё такое…

— И всё такое…, — усмехнулся барон. — Да как же я вам от лица герцога бумагу напишу?

— Но вы же его представитель! Может, и печать его у вас есть.

— Нет, печати такой у меня нет, — твёрдо ответил генерал. И, подумав, добавил. — Всё, что могу для вас сделать, так это написать такую бумагу от себя лично.

Купчишки стали переглядываться, переговариваться тихо и кивать, а потом разговорчивый произнёс:

— То нас устроит.

Принесли бумагу, и, несмотря на усталость, барон, попивая явно и обмениваясь фразами с Карлом Брюнхвальдом, ещё четверть часа сидел и ждал, пока бумага будет написана так, как надобно купцам; потом он её подписал и приложил к бумаге свой перстень. И когда всё было закончено, болтливый купец, взяв и спрятав бумагу у себя под камзолом, подошёл к столу, за которым сидели офицеры, с улыбкой положил на стол перед генералом кошелёк и почему-то шёпотом сообщил:

— Пятьдесят гульденов, — и уже в полный голос добавил: — Мы искренне вам благодарны, господин генерал.

Когда они ушли, Волков пододвинул кошелёк к полковнику.

— Возьмите, Карл.

— Это в полковую казну? Там ещё достаточно денег.

— Нет, это призовые для офицеров, поделите золото. Для ротмистров Юнгера и Кальба… Рассчитайте им порции как для капитанов.

— Это справедливо, — ответил полковник и взял золото.

*⠀ *⠀ *

Чувствовал он себя очень нехорошо; кажется, и бок не особо болел, и жар не выжигал его изнутри, но состояние всё равно было нехорошее. Хенрик разбудил его и сказал, что майор Дорфус вернулся с задания и хочет непременно доложить генералу, как всё прошло. Так он даже глаз толком не открыл и произнес едва слышно:

— Пусть придёт сюда.

Дорфус явился в его закуток и доложил:

— Взять мерзавцев не вышло. Дом, в котором они собирались, оказался с выходом на другую улицу; пока я ломал двери, они сбежали. Надобно теперь искать каждого из них по-отдельности. Прикажете начать?

Волков сразу отвечать ему не стал, а лишь спросил:

— А что в городе творится? Тихо?

— Вовсе не тихо. Драки и склоки везде по улицам. Люди бранятся, даже истинно верующие друг с другом лаются. Кто-то за еретиков вступается, но многие их костерят, вспоминают поганый храм. То я сам слышал; говорят: и поделом им, то им за наш храм изгаженный.

Это было как раз то, что Волкову было и надобно.

— Значит, грабят безбожников, из домов гонят?

— Про то, что из домов выселяют…, — Дорфус сделал паузу, — нет, не слыхал, но вот то, что у одного колбасника-еретика всю лавку разнесли и всё забрали, включая тесак для рубки, это я видел собственными глазами.

— Прекрасно, — произнес барон с улыбкой. — А стража что?

— Так я ни одного стражника и не видел за всю дорогу, — припомнил майор. — Думается мне, что они сами, переодевшись, лавчонки обчищают.

— Прекрасно, — повторил Волков.

— А мне что делать? — уточнял Дорфус. — Ехать ли мерзавцев собирать по их домам?

— Нет, — Волков даже махнул рукой. — К дьяволу их, они уже ничего сделать не смогут. Если начали колбасников грабить среди дня… дальше уже всё само потечёт. Попомните мои слова: завтра, а может, и сегодня ночью начнут еретики разбегаться отсюда. Нам главное — следить, чтобы они не собирали крупные отряды. А так… Пусть бегут. Отдыхайте, майор.

Надо бы было отправить его арестовать сенаторов-еретиков, но сразу вспомнить Волков об этом не смог, а когда майор уже ушёл, то сил не было его звать обратно. Он хотел снова забыться своим дурным сном, который облегчал его состояние.

Как стемнело, пришёл Вайзингер. И его приход, если бы не недомогание, порадовал бы генерала по двум причинам. Во-первых, он принёс целый мешок серебра. Вносили его три человека: один нёс за обвяз, двое других тащили за углы.

— Это благодарность честных горожан благородному человеку, — прокомментировал Вайзингер появление мешка, — тут двенадцать тысяч талеров.

Тяжёлый мешок не без труда был возложен на скамью напротив генерала.

Конечно, того так и подмывало спросить: а сколько же честные горожане взяли в таком случае себе? И сколько хранитель имущества сохранил чужого имущества для себя? Но он не стал этого делать. Двенадцать так двенадцать. Тем более что Вайзингер прибавил негромко:

— Будет и ещё.

— Что? Дела у вас, кажется, пошли?

— Пошли, пошли, — заверил его Вайзингер. — Нынче ночью думаем взять большой склад одной богатой гильдии, там товар драгоценный, сплошь парча и бархат, они на двух реках первые торговцы этим товаром. А ещё взяли одну лавку ювелира, я ещё её не посчитал, так не считая столового серебра, одного золота на четверть пуда. Будет чем вас порадовать.

— Уж не на Собачьей ли улице была та лавка? — уточнил барон.

— На Собачьей, — с настороженным удивлением отвечал хранитель имущества. — А откуда вам то известно?

— Лавка та не Хольца? — не ответив на вопрос, спрашивал Волков.

— А вот про то не скажу, лавчонку ту дружки Вига присмотрели, а про хозяина её ничего не говорили. Хотите, чтобы я выяснил?

Но на это барон лишь махнул рукой: нет нужды.

— Вы лучше скажите, что в городе творится.

И тут хранитель имущества порадовал его во второй раз:

— Народец уже не боязлив стал. Лавки еретиков разбирают, не стесняются. Поначалу бедняки лишь хлеб брали, дескать, то вам за церковь нашу; лавочники огрызалась, стыдили, но ничего не помогало. Колпаки стали им ещё и морды бить, если огрызнутся. Так лавочники стали лавки запирать, но не помогло. По городу пошли люди, ищут лавки безбожников, ломают ставни с дверьми и теперь берут всё, что найдут, — Вайзингер ухмылялся. — Людишки во вкус входят — ещё вчера были богобоязненные и законопослушные, а нынче их жадность разжигает, желание урвать чужого и если их не остановить, уже завтра начнут к лютеранам и в гости захаживать.

— Начнут, — заверил его генерал. — Обязательно начнут. И как только еретики это поймут, так побегут из города, ибо дело это всегда кровью заканчивается.

— Кровью? — переспросил хранитель имущества.

— Кровью, кровью, — продолжал барон. — Когда у тебя последнее забирают, ты всяко возмущаться начнёшь, а если ещё и твоей жене под подол полезут, так и вовсе в драку кинешься. Тут тебе брюхо-то и распорют. То обычное дело при грабеже. Но вам надобно знать ещё одно верное правило удачного грабежа.

— Какое же? — спрашивает Вайзингер.

— Когда еретики побегут из города, так всё своё имущество забрать с собой не смогут, будут брать самое ценное. Скажите тачечникам, или Колпакам или людям Вига, пусть поставят артели у всех ворот, пусть всех досматривают, золота найдут немало, уж поверьте.

А тут и полковник Брюнхвальд, слушавший их разговор, решил добавить пару приёмов:

— Самое ценное будут прятать в люльках с детьми или под юбками у старух. Там ищите в первую очередь.

— Ах вот как?! — хранитель имущества, кажется, был удивлён такими советами. — Видно, вы, господа, уж наверняка знаете, где и что искать надобно.

— Да уж знаем, — и генерал, и полковник улыбались улыбками нехорошими. Всякий старый солдат в хорошем грабеже знает толк, а они были солдатами старыми.

*⠀ *⠀ *

Волков уже отужинал и хотел было уйти спать, но тут снова к нему просились на приём горожане. И не абы кто — человек, что пришёл к нему в столь поздний час, был сам казначей города Фёренбурга. Человек это оказался дородный и немолодой. Сразу видно, что и властью он был облечён, и не беден.

— Моё имя Флигнер.

— И чем же мне вам помочь, господин казначей Флигнер? — кивнув ему из вежливости, спросил генерал.

— Дело моё… — он многозначительно обвёл взглядом присутствующих за столом офицеров и, приблизившись к генералу, негромко произнёс: — Дело моё весьма деликатно.

— Любезный, — Волков к ночи стал чувствовать себя ещё хуже и поэтому хотел побыстрее закончить. — То мои офицеры, и мне от них скрывать нечего.

Такой ответ не очень понравился визитёру, но, видимо, выбирать ему не приходилось, и он сказал, как бы предупреждая:

— Не желанием своим, а лишь необходимостью пришёл я к вам.

— Я понял, понял, — торопил его генерал. — Говорите.

— Я казначей города и хочу сказать, что городская казна охраняется нынче дурно, — наконец вымолвил Флигнер.

— А где же ваша стража? — сразу спросил барон.

— Стражу утром не подменили, — отвечал казначей. — И к обеду один стражник из четверых ушёл домой, а остальные трое… к вечеру уже были пьяны.

— Пьяны? — усмехнулся Волков. Признаться, это событие позабавило и всех его офицеров, что слушали рассказ казначея. — А где же их офицер?

— Со вчерашнего дня никого не было, и мы, то есть работники казначейства, уже сами взялись охранять городскую казну, домой не идём.

Волков даже представить не мог, сколько денег может быть в казне такого богатого города, как Фёренбург. «Тут не мешками, тут телегами вывозить придётся!».

— Я ходил в магистрат, но там уже никого нет. Ходил к прокурору, но мне… Мне не открыли дверь, видно, он прячется или уехал. И мне больше не к кому обратиться.

«Если заберу себе казну города… Точно смогу расплатиться со всеми долгами и достроить замок. А может, ещё и останется!».

— Так вам нужна охрана? — спросил генерал у казначея.

— В городе творится сущий ужас, ловкие люди берут всё! На улицах без всякого стеснения бьют людей. Хватают чужое имущество. Всё, что захотят… Так и до казны города доберутся, — продолжал господин Флигнер. И добавил: — Уж и не стал бы я вас беспокоить, но более мне сейчас и некого просить.

Волков вздохнул. Очень, очень это было соблазнительно, но он знал, что не может воспользоваться таким случаем, а посему он чуть нагнулся, чтобы рассмотреть за столом сидевшего от него невдалеке своего офицера.

— Капитан Лаубе.

— Да, господин генерал.

— Выделите из своих рот господину казначею двадцать человек при ротмистре. И прошу вас, объясните людям, что мы здесь представляем герб Его Высочества и ни один талер из казны города пропасть не должен.

— Немедля распоряжусь, — отвечал капитан.

А казначей Флигнер низко кланялся генералу.

⠀⠀