Днём мы привал устроили. Возле какого-то озера. Жарища была ужасная. Мы прямо извелись. Павка иногда открывал дверцу и вёл машину, стоя на подножке. Так ему было легче, его ветерком обдувало. Но я за него очень боялась и уговорила его сделать привал.

Озеро нам попалось хорошее, песочек на берегу.

Павка немного поплавал, а мне только у самого берега позволил в воде полежать. Потом мы поели тёти Грушиных огурцов с хлебом, и Павка стал учиться. Сел под куст и стал учебники читать. Он в институт поступать собирается.

А я ещё немного поплескалась у берега и легла на песок загорать.

Лежу, загораю и вдруг вижу — сидит около меня лягушка и смотрит на меня. Я на неё, а она на меня.

И вдруг я стала хохотать. Лежу и хохочу и остановиться не могу.

— Что опять?! — крикнул Павка. — Смотри не утони! Смотри не сгори! Что у тебя там?!

— Смо… ох! — говорю. — Ха-ха! Ой, смотри!

Павка подбежал ко мне, увидел лягушку и стал ругаться, что ему надо в институт поступать, а тут всякие глупости и лягушки.

— Нет, ты посмотри, — говорю, — какая у неё мордочка! На кого она похожа?

— Глупости, — говорит Павка, — на лягушку.

— Ох, — сказала я. И как захохочу опять. — На тётю Марусю она похожа, во-от! На соседку.

— Не смей так о старших говорить! — прикрикнул на меня Павка.

— Да нет же, Павка, она очень славненькая. Лягушечка, лягушечка!

Я захотела потрогать её.

— Не смей! — крикнул Павка. — Бородавки будут!

Лягушка испугалась и ускакала. Вечно Павка всех пугает. Такой нескладный.

— Это от жаб, — говорю, — бородавки. Я читала. А от лягушек — нет.

— Всё равно, — говорит Павка, — не смей! И про старших так говорить не смей.

— Ладно, — согласилась я. — Иди, учись.

Павка ещё поучился часок, мы искупались опять и сели в машину.

— Это что? — спросила я.

— Всё тебе надо знать!

— Да, — говорю, — а что это? Вот это.

— Это называется «зажигание».

— Машину «зажигать», — говорю. — Понятно. А это?

— Спидометр. Сколько километров в час едем, показывает.

— А это?

— Не трогай! — крикнул Павка.

Но я уже тронула.

И мы поехали.

Павка остановил машину, злой такой, бледный.

— Уходи из машины, — говорит.

— Куда?

— Куда хочешь. К волкам. Выходи.

— Ой, Павка, — сказала я. — Павличек, я больше не буду.

— Забудь про то, чтобы это трогать, — говорит. — Горе с тобой!

— Забуду, — говорю. — Вот честное слово!

Он мне ничего не ответил, и мы поехали. Целый час мы молчали. Я молчу, и Павка молчит, злится.

— Павличек, — сказала я наконец.

А он молчит. Не замечает.

— Павличек, — говорю. — «Машина наша мчится», — и запела:

Молчит. Простить меня не может.

Спела и молчу. Гляжу на него.

— Перестань, — вдруг говорит он. — Ой, перестань! — и как захохочет.

И я стала хохотать.

А потом мы оба запели:

Целый час пели.

Вдруг — стоп машина! Что такое?!

Гляжу, подходит к машине какой-то дяденька, курносый, в кепке.

— Не подбросишь, хозяин? — спрашивает.

— Садись, — говорит Павка.

— Мне недалеко, — говорит курносый.

Он сел, и сразу стало тесно. Я обозлилась. Вот теперь и петь нельзя. Сижу и злюсь. Злилась, злилась и вдруг запела. Свою песню. Гляжу на Павку, а он мне подмигивает и тоже начинает петь. Спели один раз, снова начали. И вдруг курносый запел с нами. Мы здорово спели. Все втроём.

— Чья песня? — говорит курносый. — Замечательная.

Я покраснела и говорю:

— Это мы с Павкой сочинили.

— Очень даже здо́рово, — говорит курносый. Симпатичный такой. — Молодцы. А я каменщик. Мы здесь колхозный клуб строим. Туда и еду. Километров двадцать осталось. А вы куда?

— А мы к Чёрному морю, — говорю.

— Ого, — говорит курносый. — Молодцы.

— А хорошо быть каменщиком? — спрашиваю я.

— Как тебе сказать. По-моему, самое хорошее дело.

— Тогда я буду каменщиком, — говорю, — каменщицей. И построю огромный дом, в сто этажей. И соберу туда всех, кто мне нравится. Павличка, Гришу, маму, Катьку-сестру, её папу и маму, тётю Грушу, Кларушку, может быть даже бабу Берту, чтобы Гриша не обиделся, и тебя.

— Спасибо, — сказал курносый.

— И ещё, — говорю, — тётю Марусю, — а сама смотрю на Павку. — Только я бы Павку и Гришу с мамой и тётю Марусю поместила бы внизу, а сама бы наверху жила, чтобы они за моим поведением не следили.

— А что у тебя такое с поведением? — спросил курносый.

— Оно у меня не отличное, — говорю, — оно, — говорю, — у меня никуда не годится, поэтому я бы с ними на одном этаже жить не стала, а Вовку Тузова я бы туда вообще не пустила, в этот дом.

— Вовка Тузов — это кто? — говорит курносый.

— Никудышный человек. В нашем классе учится, — сказала я. Я хотела ещё рассказать про то, какой Тузик здоровый и как он меня дразнит, но курносый вдруг сказал Павке: «Здесь, здесь», — Павка остановил машину, и курносый стал с нами прощаться. Он вынул из кармана деньги и положил Павке на колени, а Павка взял деньги и положил курносому обратно в карман. Они сделали так ещё раз, я засмеялась, а курносый сказал: «На нет и суда нет», — захлопнул дверцу, помахал нам рукой, и мы поехали.

— Ты почему деньги не взял? — спросила я.

— Потому что у него их мало.

Я хотела спросить: «Откуда ты это знаешь?», — но спросила: «А если бы было много?» — все ведь вопросы сразу не задашь.

— Всё равно не взял бы, — сказал Павка.

— Почему?

— Потому что своих хватает.

— А если бы не хватало, а у него бы много было?

— «Если бы, если бы», — Павка стал сердиться.

— А что такое «на нет и суда нет»?

— О-о-о, — сказал Павка и закрыл глаза. Только тут же снова открыл, всё-таки ведь машину ведёт. — Это такое выражение. Ты можешь убить человека своими вопросами. А теперь молчи, я устал. Через час будем дом искать для ночёвки.

— Кому дом?

— Тебе, тебе.

— Мне не надо, — говорю, — я без него обойдусь. Как ты, буду спать.

— Светлана, — сказал Павка. Не люблю я, когда он меня Светланой называет. — Светлана! Или — или. Или будешь спать, где я велю, или вылезай и иди к волкам…

— Или, — сказала я.

— Что «или»? — рявкнул он.

— К волкам, — сказала я.

— Хорошо, — согласился он, иди, — и остановил машину.

Я вылезла и пошла в лес. Иду, песенку пою. Далеко ушла. Вдруг догоняет меня. Рявкнул опять что-то, схватил меня за руку и потащил к машине. Сели, поехали и опять молчим. Я сначала еле сидела, так мне засмеяться хотелось, а потом вдруг грустно мне стало и жалко Павку. Тяжело ему всё-таки со мной. Факт.

— Павка, — говорю, — ты же сам сказал: «Или-или». Не сердись.

— Молчи, — сказал он.

Я помолчала и спросила:

— А где мне спать?

— Где хочешь, — говорит.

— Павличек, — обрадовалась я, — умница мой. Я не простужусь, вот увидишь. Я закалюсь.

— Ладно.

— Я буду как ты. И вообще, я передумала.

— Что опять?

— Я построю дом в сто этажей и возьму тебя туда жить.

— Ты уже говорила.

— Говорила, говорила. Только, когда я к волкам шла, я передумала. А теперь обратно передумала.

— Я счастлив, — сказал Павка.

И мы помирились.