Так вот, значит, лежу я на полу и молчу. Совсем рано ещё, шесть часов утра, а я на полу лежу. И не потому, что я капризная. Просто моё терпение лопнуло. А Павка ходит по комнате с синей лентой в руках и меня уговаривает. Вот он какой человек, мой дядя. Ужас.

А я лежу и молчу. Надоела мне такая жизнь. Когда Гриша с мамой уезжают, от них-то я отдыхаю, но вообще я совсем не отдыхаю. Из-за Павки всё, потому что он меня очень любит и следит за моим поведением. Больше, чем Гриша с мамой. Он почти всю получку на меня тратит, платья мне покупает, туфли, кружева всякие, пирожные, конфеты, игрушки зачем-то — вот как он меня любит. И всё про поведение говорит. Чтобы я была красивая, послушная, училась хорошо, вежливая была и ещё — скромная.

Петь он мне на улице не разрешает, говорит: «Иди чинно»; если я, например, хочу в снежки поиграть, он мне велит сидеть дома и вышивать. И вот что смешно: когда я в школу прихожу, я ничего сделать, как другие, не могу. Вот странно, да? Вы, наверно, думаете, что если мне дома жизни нет, так я в школе всё по-своему делаю. Ничего подобного. В школе я не смеюсь, не бегаю, не шучу, тихая такая сижу. Важная. Послушная. Вообще-то в школе так и надо — тихо себя вести, но я ведь и после школы такая, даже когда мы все домой идём. Это они меня переделали, Гриша, мама и особенно Павка. Я такая важная всё время, чинная, скромная. Я бы хотела, как другие, побегать, даже, может быть, подраться, честное слово, только ничего у меня не выходит. Да и неловко как-то: всегда огромный бант на голове, воротничок крахмальный, большой, да ещё кружева какие-нибудь. Из-за этого меня и зовут Светка-конфетка. Особенно Тузик дразнится. Вовка Тузов. Он мне зимой, например, говорит:

— Подержи клюшку.

— Давай, — говорю.

Он дал и как захохочет:

— Ха-ха-ха! Кто же так держит клюшку? Вверх ногами. Конфетка!

А я ведь и правда не умею. Хотела однажды гвоздь забить — и раз себе по пальцу!

— Никаких трудовых навыков, — сказал наш октябрятский вожатый Женя из 8-го «А».

Так вот, значит, лежу я на полу и не хочу бант завязывать. Павка мне каждое утро новый бант повязывает. Сделает из меня куколку и бежит на работу. А я в школу иду сама не своя.

Сегодня Павка на десять дней уезжает. Он на своей машине к Чёрному морю едет, повезёт туда разные аппараты для какого-то кинофильма, там кинофильм снимают, а Павка ведь шофёром на студии работает, я забыла сказать. Теперь десять дней тётя Маруся, соседка, будет за моим поведением следить и чтобы я банты утром повязывала: её Павка попросил.

Я, значит, лежу на полу, а Павка расхаживает по комнате и так спокойно мне говорит:

— Вставай, вставай. Не надо лежать на полу. Сейчас мы тебе бант сделаем. Нужно красивой быть. Вставай, а то запачкаешься или простудишься и вообще.

А я лежу и молчу.

— Ну, вставай, — говорит, — пора привести себя в порядок. Синий бант — что может быть лучше?

А я лежу и молчу и делаю вид, что ничего не слышу. На кошку смотрю. Это не наша кошка, бабушки Берты, Гришиной мамы. Бабушка Берта к своей подруге в Житомир поехала, в гости на три месяца. Она еле-еле Гришу с мамой уговорила на это время взять к нам Ласточку. Гриша с мамой всё неткали, не хотели брать; они животных любят, а кошек терпеть не могут. Только баба Берта их уговорила; она кого хочешь уговорит, вроде Павки она.

— Вставай, вставай, Светик, — говорит Павка. — Пол холодный. Пора уже встать. Давай бантик повяжем.

Ласково так говорит, а я лежу, молчу и чувствую, что вот ещё немного, чуть-чуть ещё, и он меня уговорит. Сколько раз так бывало.

Тогда я решила про что-нибудь другое думать, чтобы совсем Павку не замечать и не поддаваться.

Стала про Чёрное море думать. Там жарко, красиво, вода такая тёплая, синяя, даже зелёная чуть-чуть — я на картинке видела, сама я ведь там не была. Хорошо бы там поплавать. Плывёшь, на волнах качаешься, вверх-вниз, вверх-вниз. Можно весь день плавать, такая там теплынь. Только я ведь плавать не умею. Они меня вообще к воде не подпускают. Я, наверное, в классе единственная такая.

— Смотри, какой бантик, — говорит Павка. — Сплошное загляденье. Вставай, Светочка.

И вдруг я села и как крикну:

— Нет!

— Это как же так «нет»? — удивился Павка.

— Нет и нет. Ни за что. И не думай.

— Ну, — сказал Павка, — что это с тобой?

— Ничего, — говорю, — не хочу я, чтобы тётя Маруся за моим поведением следила. Я хочу с тобой поехать, к Чёрному морю.

— Что-о?! — сказал Павка, потом охнул и сел.

— Вот то, — говорю. — Еду с тобой. А не возьмёшь, я пойду и утоплюсь.

— Ка-ак?! — говорит он.

— Так. Пойду и утоплюсь. И не будет меня. Плавать-то я не умею. Так и знай. Лучше уж возьми меня с собой.

— Нет, — сказал он. — Нет, нет и нет. Это опасно.

— Тебе не опасно, а мне опасно?!

— Нет — и всё! Туда пять дней ехать, обратно пять. Нет. А где ты спать будешь?

— Где и ты.

— Я в машине сплю.

— Ну и я.

— Что-о?! Нет, нет. Все.

— Тогда утоплюсь, — сказала я, — или убегу.

— Только посмей! — говорит Павка.

— Ладно-ладно, поезжай, — говорю, — потом сам увидишь. Ещё поплачете.

— Да-а, — сказал Павка. — Что же это, а?

— Поезжай, поезжай, — говорю.

— Нет, ты серьёзно? — говорит Павка.

— Сам потом увидишь, — говорю.

Павка задумался. А я сижу на полу, жду, а у самой сердце колотится.

— Та-ак, — сказал Павка, — ребёночек растёт.

— Скоро утону, — говорю я, — лучше уж возьми меня с собой, а, Павка? Жалко ведь всё-таки, если утону. Мне знаешь как себя жалко! Уж лучше поедем, а? Тогда и бант сейчас повяжем.

— Да-а, — сказал Павка, — дожили. Довоспитывали ребёнка. — Ладно! Едем! — вдруг сказал он.

Ой! Что тут было! Ласточка прямо заметалась по комнате — так я с полу вскочила и к Павке бросилась. Повисла у него на шее. Хохочу и целую его.

— Павличек, Павличек, — говорю, — дядя мой ненаглядный.

— Ладно, ладно, слезай, — стал меня уговаривать Павка, — собирайся. Твои меня убьют, когда узнают.

— Не убьют, Павличек, нет! Только поругаются маленько. Ничего. Не бойся. А то бы я утонула. Совсем бы ведь плохо было!

— Ладно, ладно. Собирайся. Зубную щётку возьми, мыло, пасту, одеколон, носки, ленты. Да, бант повяжи! Платье приготовь. Я сейчас на студию поеду, погрузить всё надо, потом заеду в магазин, надо тебе спортсменки купить, а то в чём ты поедешь.

— Да, — говорю, — и брюки какие-нибудь, а то ведь платья-то перепачкаю.

— Да, да, — говорит Павка, — конечно.

— Купи рубашку клетчатую, — говорю, — и майку.

— Всё, всё, — говорит, — всё куплю. Бант повяжи. Привет.

И уехал. А я собираться стала… Два часа незаметно пролетели. А потом я целых три часа мучилась, дожидаясь Павку. Всё из окна выглядывала, не идёт ли его машина. Еле дождалась.

Павка мне рубашку привёз красивую, и ещё он где-то мне брюки достал, с лямками, комбинезон называется, и спортсменки. Я всё на себя надела, потом мы Ласточку отдали тёте Марусе, закрыли дверь на ключ и пошли в машину садиться.

— Вот смотри, это машина, — сказал Павка.

— Да ну? А я думала — лошадь, — говорю.

— Не балуйся, веди себя прилично и слушай, — говорит Павка. — Вот это дверца. Всего у машины четыре колеса.

— Ну, — говорю, — теперь я всё знаю. Поехали.