«Забавно, – думал Зайхель, – сколько раз меня подвешивали к потолку».

Он висел голым на цепях в темной комнате. Небритый, немытый. Наверное, миновали недели с начала вторжения, с того дня, когда его схватили. Впрочем, восприятие времени плыло, поскольку Зайхелю приходилось постоянно стирать собственные воспоминания, чтобы нейтрализовать эффект от пыток пленителей.

Пытки. Почему они всегда сразу переходят к пыткам? Научные исследования не подтверждали их эффективности даже на людях, не способных стирать себе память о боли, чтобы не допустить травмы в долгосрочной перспективе.

С другой стороны, он ведь уже не человек науки. В последнее время он по большому счету не являлся человеком – или богом – чего бы то ни было.

Зайхель застонал, немного подтянувшись на руках, чтобы размяться. Рядом с ним, вне пределов досягаемости, даже будь его руки свободны, болтался в клетке грустный, несчастный попугай. Ярко-багряный, с вкраплениями вишневого и коричневым на более темных участках крыльев. Очень эффектно. На Зайхеля птица не смотрела и молчала.

Когда попугай замолкает, это дурной знак.

– Эй, – хрипло позвал Зайхель. – Эй!

Глупая птаха не реагировала. Съежилась в своей клетке без нормального насеста.

Зайхель обвис на цепях. Его голое тело покрывала кровавая корка. У него всегда предусмотрительно отбирали одежду, чтобы он не смог ее оживить. Неужели нельзя хоть иногда попасться какому-нибудь идиоту? Зайхель склонил голову, и волосы – не вполне черные, скорее темно-каштановые – завились вокруг лица.

Слипшиеся, немытые.

Самым ярким пятном цвета в круглой комнате, обитой листами алюминия, который не позволял даже обитавшим в башне спренам ощутить его присутствие, был попугай. Помимо птицы, тут были лишь засохшая кровь Зайхеля на полу, книжный шкаф у стены и матрас у противоположной, хотя им не пользовались уже несколько недель.

Не в первый раз Зайхель задался вопросом, почему он продолжает трепыхаться. Веками. Подводя друзей. Совсем недавно бросив женщину, которая так в него верила…

Он тогда сказал себе, что уходит на покой.

В действительности же он просто сбежал.

Птица пошевелилась, но, когда Зайхель глянул на нее, повесила голову.

Тогда Зайхель со вздохом попробовал по-другому.

– Эй, – произнес он, отвел взгляд и быстро посмотрел снова. – Ко-ко…

Птица подняла голову.

Зайхель повторил детскую игру:

– Ко-ко… Ко-ко…

И тогда попугай медленно встрепенулся.

– Ко-ко… – повторил он своим птичьим голосом.

– Вот так, – произнес Зайхель. – Слушай, все не так уж плохо. С тобой все будет в порядке. Ты…

Он осекся, потому что открылась дверь и внутрь скользнула Аксиндвет, сверкая кольцами на пальцах.

– Играем в игрушки, Вашер?

Она поцокала языком, и ярко-зеленый авиар у нее на плече повторил звук.

– Надо же чем-то занимать время. Тебе ж еще лет сорок понадобится, чтобы помереть. – Он встретился с ней взглядом. – Я сумею тебя пережить. Мне такое не впервой.

– Вашер, вечно ты блефуешь, – засмеялась она и достала из-под мышки коробку, а открыв ее, продемонстрировала фабриаль, формой напоминающий пистолет, только с шипами спереди.

Проклятье! Она в конце концов добыла больриаль.

– Я нашла более эффективный способ делать тебе больно, Вашер, – сказала Аксиндвет. – Желаешь попробовать?

Он не ответил.

– Может, сойдемся на компромиссе? – предложила она. – Ты отдашь мне половину своих дыханий, и я тебя отпущу.

Половину его силы, на деле изрядного состояния в инвеституре. Не стоило приносить так много, знал же, что это привлечет внимание.

Можно отдать ей половину. Зайхель не нуждается в этих дыханиях. Вот только он знает, чем это кончится. Если отдать ей половину, она, одержав такую бордовую победу, потребует еще. А потом еще.

Это не начало переговоров. Это не предложение свободы. Это всего лишь очередная попытка его сломать.

Испытывая жалость к попугаю, который вынужден был смотреть на происходящее, Зайхель решил, что больше не скажет ни слова. Так и молчал, пока Аксиндвет не заставила его закричать.