Тем не менее Ветер мыслила не как человек или певец. Подобное не вызовет удивления у тех, кто знаком со спренами, хотя теперь таких меньше, чем когда-то.

Они забрали коня.

Они буквально забрали шквального коня!

И Адолин восседал верхом.

Шаллан стояла на обсидиановом берегу за стенами Стойкой Прямоты, уперев руки в бока. Вокруг солдаты Адолина сворачивали лагерь. Невдалеке сгрудились спрены чести, покинувшие крепость ранее, решая, как действовать дальше.

Храбрец, ришадиум Адолина, слабо светился, причем не только от сплетений. Двигая головой, он оставлял необычный послеобраз. Шаллан никак не могла понять, почему так происходит. Теперь же, с буресветом, он светился еще ярче. Шаллан ожидала, что огромный вороной жеребец запаникует, оказавшись в нескольких футах над землей. Но Храбрец лишь перебирал ногами, будто в замедленном беге, в остальном сохраняя спокойствие.

Адолин широко улыбнулся ей с седла.

– Багаж мог бы и не забирать, – сказала Шаллан, скрестив руки на груди. – Тебе же не нужно все это.

– Шаллан! – воскликнул он с возмущением. – Я путешествую налегке! Оставил девяносто процентов одежды.

– Зато забрал все мечи.

– Они мне нужны.

Бо́льшую часть оружия упаковали в специальные ящики, подвешенные к бокам Храбреца, однако парочку клинков – например, любимый двуручник Адолина – пристегнули к седлу просто в ножнах.

Шаллан подошла ближе и постучала по огромному мечу:

– Вот это тебе нужно? Адолин, он почти с человека весом.

– Он весит семь фунтов, – сухо сказал Адолин. – Ты когда-нибудь орудовала чем-то, кроме осколочного клинка?

– Своим бритвенно-острым умом, – ответила Шаллан и, помедлив, добавила: – Ладно, допустим, скорее тупым и тяжелым умом, зато с размахом, не заботясь о сопутствующих потерях.

Она потрепала Храбреца по боку и пошла вперед. Конь перебирал ногами с широкими каменными копытами, более плоскими и твердыми, чем у обычных лошадей. Он посмотрел ей в лицо сверху вниз льдисто-голубыми глазами и задрал голову к небу. Чуть ли не с предвкушением. Будто давно ждал случая полетать.

Если путешествие не вызовет у него паники… Вот только Шаллан не могла решить, как смотрится Адолин, привязанный к седлу и слабо светящийся от наложенного сплетения: вдохновляюще или комично. Она взглянула на Майю. Та с улыбкой качала головой, скрестив руки на груди. Шквал! Она так быстро прогрессирует! Это вселяло в Шаллан надежду в отношении Кредо.

С этой мыслью она повернулась к каменистому берегу, границе океана стеклянных бусин. Там, по пояс в бусинах, оставались несколько десятков спренов разных видов, все с выцарапанными глазами.

– В какой-то момент мертвоглазых на берегу были сотни, – тихо заметил Адолин. – По-твоему, они как-то узнали о суде? И о том, что скажет Майя?

– Наверняка, – ответила Шаллан.

– Но кто им рассказал?

Она подумала о своих рисунках и о том, какие странные вещи порой знали ее пальцы.

– Никто.

У них на глазах один спрен Культивации, соплеменник Майи, развернулся и ушел в океан.

– Они возвращаются, – проговорила Майя хриплым голосом. – Возвращаются. Туда… где их потеряли.

– То есть возвращаются к носителям своих клинков? – уточнил Адолин.

Живой осколочный клинок вроде Узора никогда не уходил в Шейдсмар до конца, пока его Сияющий пребывал в Физической реальности. В момент призыва его узор пропадал с юбки Шаллан или с любого другого места, где был до этого, и сразу воплощался клинком у нее в руке. Когда она отпускала оружие, снова появлялся маленький узор. Сейчас он физически присутствовал в Шейдсмаре только потому, что Шаллан переместилась туда через Клятвенные врата.

С мертвоглазыми дело обстояло иначе. Когда их клинки отпускали, они возвращались в Шейдсмар и блуждали там. Нотум однажды сказал, что они склонны держаться неподалеку от мест, где находятся носители клинков в Физической реальности. Их так много… Сотни, живущие ужасной полужизнью.

– Майя, мы им поможем, – сказала Шаллан. – Вот только разберемся, как повторить твои успехи.

Спрен кивнула.

Ветробегуны у них за спиной вернули Храбреца на землю. Конь раздраженно фыркнул. Хотя… следует ли в самом деле приписывать лошади подобные эмоции? Может, это сказывается слишком сильное влияние Адолина, готового поклясться, что ришадиум в разумности почти не уступает человеку. Вряд ли Храбрец чувствует раздражение, просто фыркает, как все лошади.

Майя по-прежнему неотрывно смотрела на мертвоглазых. Еще один из них шагнул в причудливый прибой.

– Потерянные, – прошептала она. – Адолин, это потерянные клинки.

Адолин спешился.

– Потерянные клинки, Майя?

– Мечи, – выговорила она; временами слова все еще давались ей с трудом. – В камне. В воде. Потерянные. Так много, много лет назад…

– Что происходит с осколочным клинком, оставшимся без владельца? – спросила Шаллан. – Скажем, если затонул корабль с осколочником на борту?

– Так и лежит там вечно, – сказал Адолин. – Майя, будь клинки потеряны, их бы не было здесь. Они бы оставались клинками в реальном мире.

– Нет, – возразила спрен. – Люди перестают о них думать. Века спустя они постепенно исчезают… и теряются. Меч исчезает из твоего мира – и вечно блуждает.

– Бедняги, – пожалела их Шаллан, наблюдая, как последние мертвоглазые разворачиваются и уходят в бусины. – Майя, мы им поможем. Когда все уляжется, мы с Адолином выкроим время. Отыщем всех до единого.

Адолин нахмурился, прикинув практическую сторону вопроса.

– Интересно, сумеет ли тетушка Навани разработать фабриаль для их обнаружения? Мы бы могли по меньшей мере позаботиться о них на этой стороне.

Майя улыбнулась в ответ:

– Думаю… это было бы чудесно.

Адолин пошел переговорить с солдатами перед отбытием. Шаллан же направилась к Ватаю. Светоплет стоял на коленях у края океана в обществе своего спрена, Мозаики, тренируясь управлять бусинами. Шаллан понаблюдала, как он собирает из них кресло: бусинки склеивались друг с другом, словно магнитные. В этом умении Ватай превзошел ее, хотя и ему по-прежнему требовалась бусина в качестве образца. Он сжимал в руке такую – душу кресла из Физической реальности.

Данное умение было более простой, подготовительной ступенью к следующему: воссозданию предмета полностью на этой стороне с использованием буресвета, или проявлению. Ватай с рвением взялся упражняться и в том и в другом, как ранее в живописи. Шаллан все еще хотелось называть его про себя «бывшим дезертиром», но это было неправильно. Надо осознанно изменить угол зрения, ведь он проделал большой путь, с тех пор как она его завербовала. При всей своей брюзгливости теперь Ватай был умелым светоплетом.

– Наверное, с ветробегунами отправимся только мы с Адолином, – сказала Шаллан, обращаясь к нему и Мозаике. – И конь.

– Спренов вы забираете или оставляете? – спросил Ватай, поднимаясь на ноги и позволяя креслу снова рассыпаться на бусины.

Хороший вопрос. Шаллан могла их оставить и призвать в Физическую реальность, как только снова там окажется. Однако Майю подобная перспектива, судя по всему, тревожила, и Шаллан ощутила то же от Кредо. Ей не хотелось, чтобы мертвоглазые чувствовали себя брошенными.

– Забираем, – сказала она. – И Узора тоже.

– Имеет смысл, – отозвался Ватай. – Если случится что-то непредвиденное, лучше быть вместе.

– Вы не слишком заскучаете, возвращаясь домой долгим путем?

– Заскучаем? – переспросила Мозаика, стоя рядом со светоплетом. – Скучать хорошо.

– Она права, светлость, – рассмеялся Ватай. – Пока вы были в недрах этого куба, мы с Мозаикой шикарно провели время, играя в картишки и не занимаясь ничем важным.

Шаллан смерила его взглядом. Она бы поняла, услышав подобное от Газа или Рэда. Но от Ватая? Он чах, оставаясь без внимания.

– Мне тут нравится, – признался он, глядя вдаль, как перекатываются бусины в океане. – Нравится собирать всякие штуки из бусинок, и я… чувствую свои силы. Светоплетение дается мне все лучше и лучше, а теперь ветробегуны пополнили наши запасы буресвета, так что… меня не печалит медленное путешествие, светлость. А вот Ишна закатит истерику. Мы все ей уже оскомину набили.

– Переживет, – сказала Шаллан. – Уверена, она сумеет извлечь еще немного выгоды, флиртуя с солдатами.

– Могли бы вести себя и получше, – проворчал он. – Зря они ее поощряют.

И отвел взгляд. В сторону Ишны. Покраснел. Мозаика радостно загудела.

Ватай по-настоящему покраснел! Из-за Ишны! Не Берил, пылкой до такой степени, что ее можно было принять за разновидность спрена страсти. Из-за Ишны – невысокой, не особенно фигуристой и имеющей специфическую склонность украшать себя дерзкими татуировками и черными ногтями с помощью светоплетения. Ха! Тем лучше для него. Если только он все не испортит.

Когда Шаллан вернулась к каравану, ей помахал на прощание Фельт, один из солдат Адолина: невысокий чужеземец с вислыми усами, в мягкой шляпе. Ему доводилось путешествовать по Шейдсмару прежде, и у Шаллан сложилось впечатление, что он вообще не с Рошара. Но для того чтобы оставить караван в чьих-то руках, человек из элитного отряда Далинара подходил как никто другой.

Вскоре из ворот Стойкой Прямоты вышла небольшая процессия правящих спренов чести. Двинувшись им навстречу, Шаллан спрыгнула с небольшого уступа и поскользнулась на обсидиане. Она переоделась для дороги: штаны, длинный, похожий на платье плащ, сапоги. Сияющая предпочла бы что-то более удобное для боя, но костюм выбирала Шаллан. Впрочем, волосы она все же собрала в тугой пучок. Она уже путешествовала с ветробегунами с распущенными волосами и не собиралась повторять ошибку.

Во главе группки спренов чести стоял Келек.

– Не хотите все же отправиться с нами? – спросила его Шаллан. – Вас можно посадить на коня вместе с Адолином.

Он лишь заломил руки и уставился в землю. Тогда она помахала пришедшим проводить их спренам чести и адресовала им жизнерадостную улыбку, зная, что это наверняка вызовет досаду. Потом повернулась, чтобы идти.

– Будь осторожна со своими двумя узами, дитя, – сказал Келек. – Ты можешь увидеть вещи, не способствующие сохранности здорового рассудка смертного.

– Как удачно, что у меня такого уже несколько лет не имеется, – откликнулась Шаллан, оглянувшись. – Обхожусь тем, что есть.

– Прости. Знаю, каково это.

– Быть художницей – значит, кроме прочего, учиться смотреть на мир под разными углами, – пожала плечами Шаллан. – Мой способ сопряжен с определенными сложностями, но время от времени я вижу свет, которого как будто никто другой не замечает. Свет отражается от волн, взлетает брызгами над океаном, рождает фигуры всего на мгновение. Проявляется в глазах собеседника, будто льется из его души. В такие моменты я понимаю: то, какой я стала, позволяет мне видеть то, что другим недоступно. В такие моменты я испытываю если не благодарность, то, по крайней мере, удовлетворение.

Келек склонил голову набок:

– Свет… Да. Свет, энергия, материя, инвеститура. Все это вариации на тему – одна и та же сущность в различных формах. Тебе, с твоими иллюзиями, особенно важно это понимать.

– Но, Келек, – нахмурилась она, – иллюзии ничего не могут изменить. Всего лишь плоды воображения, сотканные из буресвета.

– Неужели? – спросил он и указал на спренов чести. – Что они такое, по-твоему? Инвеститура. Форма света. В свое время бывали светоплеты, умевшие придавать творениям плотность, пусть и ненадолго.

– Правда? – изумилась Шаллан.

А потом вспомнила момент во время битвы на Тайленском поле, когда она могла поклясться, что осязала иллюзорные версии Сияющей и Вуали, как будто те на краткий миг стали реальными. И ведь такое случалось не раз… чтобы ее иллюзии становились необычно плотными…

Свет… материя… энергия. Одно и то же. При проявлении предмета в Шейдсмаре используют буресвет для его воссоздания в физической форме. И спрены могут быть осязаемыми, даже если состоят из света.

Надо переменить угол зрения.

– Если хочешь мудрый совет на прощанье, – сказал Вестник, – он таков: не считай то, что скоротечно, непременно неважным. – Он помедлил и добавил: – И наоборот: не думай, что то, что вечно, непременно… непременно значимо…

Вестник плотно обхватил себя руками.

– Прости, что я не тот, кого ты бы хотела во мне найти. Но спасибо тебе. За то, что не навредила. За то, что выслушала.

Итак, еще одна смена угла зрения. Шаллан кивнула. У нее возникало ощущение, что поездка ни к чему не привела, но это не так. Адолин кое-чего добился от спренов чести. Они оставили посла Сияющего. А она… изгнала Бесформенную, вобрала в себя Вуаль и набралась смелости объяснить Адолину многое.

Кроме того, возможно, она помогла Келеку. Одинокому старому герою, потрепанному временем и ветрами, которым он слишком долго противостоял.

И она обняла его.

Спрены вокруг заахали, отреагировав на то, что кто-то сгреб в охапку Вестника – полубога из легенд. Однако Келек обхватил ее руками и не спешил отпускать.

– Я хочу стать лучше, – прошептал он.

– Как и все мы, – ответила Шаллан.

Больше не требовалось никаких слов. Глаза Келека влажно блестели.

Отступив, она развернулась и пошла к Адолину, Майе, криптикам и ветробегунам.

– Готовы? – спросил Дрехи.

Рядом стоял его спрен чести – высокая стильная женщина.

Шаллан кивнула. Из багажа она взяла только сумку, в которую упаковала необходимые мелочи. Месяцы, проведенные в погоне за Ясной, а затем потеря всех вещей – и спасибо, что не жизни, – на пути к Расколотым равнинам приучили ее путешествовать налегке. В более приземленном смысле слова, чем у Адолина.

– Отлично! – воскликнул Дрехи.

Он поднял фабриаль со светящимся желтым гелиодором в центре и указал поверх бусинного океана:

– Мы направляемся к Клятвенным вратам Азимира.

– Они теперь пропускают в Шейдсмар? – спросила Шаллан.

– Пробуждение башни убедило спренов большинства врат, – пояснил Дрехи. – Азимирская парочка угрюмее других, но пропустить должна. – Он помахал фабриалем. – Сюда долетели всего часа за четыре. Пока придерживаемся курса в сорок восемь градусов от исходной отметки, должны двигаться прямо к цели.

– Постой, – сказала Шаллан, пытаясь угнаться за ходом его мысли. – Пробуждение башни? И что это за фабриаль?

– Он называется «компас», – объяснил Дрехи. – Прибор старых времен, показывает направление в Шейдсмаре. Мы нашли парочку таких в тайных схронах в Уритиру, за что спасибо узоковательнице Навани и Сородичу.

Шаллан моргнула. Узоковательница Навани? Сородич? Где-то там, должно быть, посмеивался Шут, думая о том, сколько всего не прозвучало в их, бесспорно, кратких беседах.

– Мы введем вас в курс дела по дороге, – заверил Дрехи, широко улыбаясь. – Давайте выдвигаться.

Ветробегуны раздали пассажирам стеклянные маски для защиты от ветра и сплетением подняли всех в небо. Храбрец радостно заржал и с готовностью вырвался вперед, словно галопируя в воздухе с всадником Адолином.

Стойкая Прямота, спрены чести и караван у них за спиной уменьшились. Съежились. Пропали.

Вскоре Сияющая поймала себя на мысли, что была бы рада, если бы ветробегуны прихватили с собой дорожную сферу Навани. Даже в маске лететь лицом вперед было не слишком комфортно. Мягко говоря, немного неудобно. В сфере же Шаллан могла бы скоротать время за рисованием.

Адолина с Храбрецом, естественно, все более чем устраивало. Они летели вместе; Адолин привстал в стременах, держась за поводья, которые у ришадиума служили скорее для поддержания равновесия всадника, чем для управления скакуном, поскольку команды отдавались движениями коленей. В данном случае поводья не уходили к морде коня, а крепились к упряжи на шее. Адолин улыбался до ушей, как мальчишка, играющий под дождем. Храбрец с энтузиазмом мчался вперед. Встречный ветер сдвигал его губы, обнажая зубы и создавая впечатление, что конь тоже улыбается. Адолин Холин – великий князь, сын наиболее могущественного человека на планете, именитый мечник – втайне был одним из самых дурашливых людей, знакомых Шаллан. Она снова всмотрелась и моргнула, снимая Образ: Адолин в защитных очках, с бешено развевающимися волосами, верхом на несущемся Храбреце.

Он поймал ее взгляд и энергично помахал ей, потом указал на Храбреца, словно говоря: «Эй, Шаллан! Представляешь, я скачу на летающей лошади!» От этого ее сердце растаяло, превратившись в лужицу пузырящегося желе. Величайшим чудом в ее жизни было то, что Адолин каким-то образом остался холостяком до ее приезда.

Следующий час она провела, неотрывно любуясь им.

Ровно до того момента, когда на них напали.