Позднее утро после Праздника Перемен пахло вчерашним дымом, травами и слегка пережаренным счастьем.

Я выползла во двор Лины как человек, который официально не пьет, но танцевал и прыгал за троих. В голове звенели вчерашние «одиннадцать, двенадцать», в ногах жило что-то слегка обиженное и тихо требовало возврата денег за адаптацию в новом мире.

Во дворе было странно тихо. Снега не было совсем, только пара подозрительных пятен в тени, как воспоминание о дворовой метели. Листья снова заполонили все кругом. На бочонке кто-то оставил кружку с остывшим отваром и нацепленным на ложку листком «заберу позже» без подписи.

Я заглянула на Площадь Семилистника.

Дерево Итогов стояло гордо. Гирлянды из листьев осели, свечи в банках догорели, стекло покрылось копотью. Мой «циферблат» наполовину размазан, наполовину затоптан, но цифры еще угадывались. Дети уже умудрились заново разметить его палками и играли в свою собственную версию «классиков».

Взрослые двигались медленно, но лица у них были какие то… легче. Люди спорили у лотков, смеялись, показывали руками «как вчера он прыгнул» и «как она орала на двенадцать». Слово «вчера» звучало не как «отделались», а как «смотрите, у нас получилось».

На краю площади, под навесом, стоял Верен. Аккуратный, выглаженный, даже после ночи праздника. Рядом помощник что-то записывал в тетрадочку, а сам лорд смотрел на лица.

Я видела, как он замечает: вот торговка, которая обычно обычно молчит и даже не торгуется, сегодня смеется и размахивает руками; вот старик, который никогда не ходил к Дереву, стоит и трет ладонь о ладонь, как будто хочет что то написать в следующем году.

Глаза Верена сузились, губы стали тонкой линией.

Рост энтузиазма в толпе явно попадал у него в графу «опасные явления».

Я осторожно спряталась обратно во двор. Не хотелось, чтобы меня прямо сейчас записали в статистику.