Утро. Ледяная пустыня. Чистое небо, яркое солнце, снег. Повсюду снег. И больше ничего вокруг. Посреди дороги остановился автобус – технический перерыв на чай и туалет. В автобус заходит Валя, прежде чем опуститься на сиденье, она поддергивает вверх шерстяные рейтузы.

Валя. Ух, хорошо!

Татьяна. Не холодно? Доброе утро.

Валя. Доброе! Холодно, конечно. Минус сорок минимум.

Татьяна. До города, что ли, подождать.

Валя. Пока доедем, пока разложимся… Я бы не рисковала.

Татьяна. Холодно. Да и неудобно как-то. Ни кустиков, ничего. А тут мужчины все-таки.

Валя. Эти-то? Ой, нашла мужчин. Да и чего они там не видели?

В автобус заходит Любаша.

(Любаше.) А ты куда пропала? Я тебя потеряла. Думала, покурим вместе.

Любаша. Я на другую сторону автобуса пошла.

Валя. Думаешь, там меньше видно? Эх, молодежь. Непривычные вы к жизни в коллективе. Мы когда в том году в Калининграде на границе стояли… Нас литовцы пускать не хотели, устроили нудянку с таможней на пять часов. А там автобусов десять на границе своей очереди ждало. Вот и образовались пейзажи, так сказать. Мимо машины ехали, сигналили – вдоль дороги сплошные голые жо…

Татьяна морщится.

Да не кривись ты, боже ж мой! Невозможно!

Татьяна. А никак нельзя без вот этого вот…

Валя. Сплошные голые задницы. Половинки. Пятые точки, я не знаю. Так нормально тебе? Лучше?

Татьяна. Лучше, спасибо большое. За уважение к русскому языку.

Валя закатывает глаза.

Валя. Так вот, сплошные голые задницы и чайные пакетики использованные.

Татьяна. Тяжелый русский дух, нечем дышать и нельзя лететь.

Валя (с подозрением). Гоголь?

Татьяна. Блок (видит Валины недоуменно поднятые брови) Александр.

Валя. Сергеевич?

Татьяна. Почти.

Валя. Да, не полетаешь особо, конечно.

Татьяна (поднимается с места, выходит из автобуса). Ладно, я все-таки пойду. Раз уж стоим.

Валя (Любаше). А ты чего тихая такая? Не выспалась?

Любаша. Живот болит.

Валя. У меня но-шпа была где-то, погоди.

Любаша. Нет, не надо но-шпу. Сам пройдет.

Валя. Ну как знаешь. Свисти, если понадобится.

Любаша (выдавливает из себя улыбку). Никогда не умела свистеть.

Валя вставляет пальцы в рот, издает залихватский

свист.

Мужик 1. А потише можно?! Восемь утра, блин!

Любаша (тихо). Я вот так же пальцы в рот сую, а все равно ничего не получается.

Валя. Так ты их держишь неправильно, наверное. Вот смотри…

Валя складывает пальцы, показывает Любаше, как надо. Любаша пытается тихо свистеть, но ничего не получается – она просто выдувает изо рта воздух.

Не, не, не так…

Валя опять складывает пальцы, сует их в рот, начинает

свистеть, но вдруг осекается на полусвисте. В салон очень медленно заходит очень бледная Татьяна.

Любаша. А что…

Любаша замирает. Она видит, что за Татьяной в салон залезает человек в шапке «абибас». В руках у него обрез. Дуло обреза направлено в спину Татьяне.

Человек в шапке «абибас». Разворачиваемся и едем назад.

Мужик 2. Э, уважаемый…

Человек в шапке «абибас». Я непонятно выражаюсь? Разворачиваемся и едем назад.

Человек в шапке «абибас» резко переводит дуло обреза на пол, стреляет. Все кричат.

Поняли, уважаемые?

Человек в шапке «абибас» толкает Татьяну, она почти падает в проход, но Валя с Любашей ее ловят. Человек в шапке «абибас» выходит из автобуса.

Мужик 1 (водиле). Серега, рули, рули, рули!

Автобус заводится, начинает медленно разворачиваться на заледенелой дороге. Раздаются выстрелы.

По колесам стреляет, гад!

Автобус наконец разворачивается и начинает двигаться в обратном направлении.

Водила (из кабины). Сделаем крюк! Часа четыре к дороге. Все целы?

Раздаются нестройные «да».

Пуля-то куда попала?

Валя. Пол пробило. Мы сейчас заткнем!

Валя лезет в свои тюки, достает оттуда детскую маечку, затыкает ею дырку в полу от пули.

Любаша. Татьяна, Татьяна, вы как? Вам плохо, да? Вам плохо?

Татьяна. Нормально мне. Нормально все. Не мельтеши только. Пожалуйста.

Валя (садится рядом). Ты такая молодец, Тань. Ни пикнула, ни словечка этому уроду. Такая молодец. Ой, я бы как резаная вопила бы, если бы на меня вот так вот ружье навели.

Татьяна. Не первый раз.

Валя. Это что, в прошлый раз, когда ты ездила, тоже такое было? Кошмар какой.

Татьяна (устало). После. Когда домой приехала. У меня муж военный. Ну, бывший. Военный пенсионер с тридцати пяти лет. Хотя как ты там сказала? Бывших не бывает? Я когда первый раз за товаром поехала, детей с ним оставила – старшему восемнадцать, а младшим десять и шесть. Девочки. А обратно приезжаю, захожу в квартиру, сразу о бутылки спотыкаюсь. Пустые. Батарея целая в коридоре. Дети в ванной сидят, на щеколду заперлись. А он, значит… Он из дома все вынес. Дома пусто, страшно, он стоит посреди комнаты и пистолетом табельным размахивает. На меня наставил, еле отговорилась. Это потом я поняла, что он не заряжен был. А минуты три думала, что все, сейчас выстрелит. И знаете, что, девочки, самое интересное? А самое интересное, что я в эти три минуты не о детях думала, а о том, что пять импортных кухонных комбайнов, которые я на своем горбу приперла, ни за что пропадут. Такая вот деформация.

Молчат.

Валя. Выгнала, да?

Татьяна. В этот раз бабушек выписала. Обеих. И маму, и свекровь. Чтобы с детьми и с мужем пожили, пока я тут. При них совестно все-таки должно быть. Я надеюсь.

Валя. А что с собой не возьмешь тогда? Помог бы посуду твою таскать… Хоть какая польза.

Татьяна. Нет, ну что значит «хоть какая». Мужчины… мужчины же все-таки так устроены, что они, конечно, должны зарабатывать деньги, но не торговлей. Другим чем-то. На предприятии, на строительстве каком-то, еще где-то…

Валя. Западло ему, значит.

Татьяна. Нет, ну что значит «западло»? Женщины все-таки как-то по-другому это все воспринимают, мы умеем подстраиваться, более гибкие, что ли.

Валя. Ну да. Куда уж гибче-то. Один козел на пути встал, а мы и рады крюк в четыре часа делать.

Любаша (тихо). Ненавижу.

Татьяна. А что, в драку лезть надо было? Под пули? Чтобы маечкой сейчас мою голову затыкать пришлось?

Валя. Сзади тоже небось военные пенсионеры сидят. (Громко.) Как мышки, да, мальчики?

Татьяна. Ну тихо, Валя. Не надо. Зачем. Все живы, здоровы, ну и хорошо.

Валя. А я знаете, девки, я в следующий раз в Турцию метнусь. Вот ей-богу метнусь, так надоело это все. Эта возня мышиная. И не из-за торговли, а просто по зову сердца. Нормального такого честного мужика хочется.

Любаша (прыскает). Это в Турции-то?

Валя. А что? Сильные, красивые, загорелые. Сидим мы с ним на пляже, море такое ш-ш-ш-шух, ш-ш-шух, ш-ш-шух, и чайки поют…

Татьяна. Чайки кричат. Громко и противно.

Валя. Слушай, я вот за свои тридцать три на море не была ни разу. На теплом в смысле. Где чайки водятся. Поэтому поют они, кричат, да хоть на голову гадят – мне без разницы. А турок, значит, повернулся ко мне и говорит: Наташа-ханум, ты теперь моя…

Любаша. А почему Наташа вдруг?

Валя. А мне подружки говорили, им все русские – Наташи. Что я Валя, он потом, ближе к детям выучит.

Татьяна. Долгоиграющие у вас, Валя, планы.

Валя. Ну, елки, опять на «вы»!

Татьяна (ничего не отвечает, только улыбается). Сколько детей-то будет?

Валя. Трое. Все кудрявенькие, кареглазые. Не то что я – чудь белоглазая. Не накрашусь, так ни ресниц, ни бровей не видно. Надо исправлять породу.

Татьяна. Трое много. Не прокормить.

Валя. А лучше четверо. И жить у моря. Ш-ш-шух, ш-ш-шух, ш-ш-шух…

Татьяна и Любаша отворачиваются к окну. Валя потягивается и закрывает глаза. Слышен шум прибоя. Плывет серебристый омуль Яв’Ерв, хозяин моря, плывет он в холодных водах, где нет чаек, плывет он так близко к солнцу, что весь сияет, плывет серебристый омуль Яв’Ерв и поет свою песню.

Яв’Ерв.