Междугородний автобус. В задней части автобуса нет кресел, все пространство до потолка заставлено объемными тюками и доверху набитыми товаром клетчатыми сумками. На передних сиденьях расположились группками люди. Некоторые сиденья разложены, кто-то сидит, кто-то полулежит. В одной из таких группок три женщины – Татьяна, Валя и Любаша. Они заняли один ряд автобуса и переговариваются между собой. Все очень тепло одеты, по два свитера, шерстяные рейтузы с начесом, шарфы, рукавицы, шапки. Хотя салон и отапливается, в нем все равно холодно. За окном Север. За окном бесконечная белая зима. За окном 1996 год.

Валя. Ой, девочки, да кончайте уже резину тянуть. Давайте уже на «ты», наконец. А то «вы» – «шмы». Как будто у английской королевы обедаем, а не третий день жопы на Севера трясем.

Татьяна (морщится). Вообще, Валя, «резину тянуть» – это неправильный фразеологизм. «Резину тянуть» – это больше затягивать какое-то дело, бюрократически например. А мы не резину тянем, мы что-то другое делаем.

Валя. Что, например?

Татьяна. Не знаю. Так сразу не соображу.

Любаша. Я когда слово «фразеологизм» слышу, мне вас не то что на «ты», мне вас по отчеству называть хочется.

Татьяна. Почему вдруг?

Любаша. Вы же учительница. Как-то на «ты» неприлично.

Татьяна. Бывшая.

Валя. Бывших не бывает.

Любаша. Татьяна, а у вас прозвище было? Ну, среди учеников? У хороших училок обычно прозвища необидные. Или вообще их нет.

Татьяна. Не было.

Валя. Да щас она нам теперь скажет, даже если было. Ох, чистая ты душа, Любаша. Надо было сначала вопрос задать, а потом уже про хороших училок говорить.

Татьяна. Нет, правда не было. У меня фамилия Смирнова, из нее прозвища не сделаешь.

Любаша. Вообще, при желании можно из чего угодно прозвище сделать. Была у нас Ирина Олеговна с нормальной фамилией, биологичка. Так ее за глаза никак, кроме Ирина ОлеГОВНА, никто не называл.

Татьяна. Изобретательно.

Валя. Телимся мы! Вот! Телимся. Бабка моя, помню, говорила «кончай телиться, давай делиться».

Валя достает откуда-то из-под сиденья металлическую фляжечку с крошечными рюмочками, разливает.

Татьяна. Ой, нет, Валя, что вы, мне не надо, спасибо.

Валя. Поверь мне, опытной, тебе надо. По чуть-чуть. А то была у нас, когда в Польшу в том году ездили, одна такая интеллигентная, тоже ей все не надо было, держалась-держалась, ни капли, ни сигаретки, а как на обратном пути в поезде у нее сумку подрезали и все деньги увели, так она последнее, в трусах заныканное, на водку потратила, купила на каком-то полустанке у бабки самогонку, ну, бутыль, и выдула ее в одно лицо в туалете. И все!

Любаша. Что – все?

Валя (делает страшные глаза). Всё – всё.

Любаша. Прямо умерла?

Валя серьезно кивает, поднимает рюмочку, пьет не чокаясь.

Татьяна. Глупости какие. Валя, не пугайте девочку. Никто у вас там не умер.

Валя. Ладно, ладно, не умерла, но весь туалет изгваздала только так. Ее с поезда ссадить хотели, но мы все заступились, дали денежку проводницам, те оставили ее на месте отсыпаться. Она не буйная была, только плакала тихонечко. Ну как плакала, выла больше. Она так-то дура совсем, продала, чтобы первую партию купить, то ли квартиру, то ли машину. И все. В одну секунду увели. Знаешь, как в поездах? Надо ухо востро держать, ни вздохнуть, ни мигнуть, а то порежут так, что заметишь, только когда поздно будет. Жалко тетку. Может, лучше б и умерла.

Любаша. Ужас.

Валя. Я потому и говорю всегда: как хочешь вертись, в долг бери, у родных проси, на коленях стой, но жилье продавать нельзя. Не стоит оно того.

Все немного молчат. Валя придвигает к Татьяне и Любаше рюмочки. Те их берут. Любаша быстро, Татьяна нехотя, явно потому, что отказать неудобно.

Любаш, тебе сколько лет-то? Восемнадцать есть?

Любаша (обиженно). Двадцать. Почти.

Валя. Почти не считается. Девятнадцать, значит.

Татьяна. Как тебя мама-то одну пустила?

Любаша (резко). Я у нее не спрашивала.

Татьяна. Моему старшему восемнадцать, ой, не дай бог вообще, конечно. Маленькие детки – маленькие бедки, а большие детки…

Валя (поднимает тост). Ну что, девочки, за наше безнадежное дело!

Любаша. Почему сразу безнадежное? Я вот как-то в себя верю…

Валя. Да кто ж не верит? Только вот сколько ни езжу, всегда все за «безнадежное дело» пьют. Это вроде как когда на «ни пуха ни пера» в ответ к черту слать надо. Чтобы не сглазить, короче.

Чокаются, выпивают.

Любаша. Валя, а вы… ты давно ездишь?

Валя. Да пару лет как. То Польша, то Венгрия. Но на Север впервые. Мне подружка одна говорила, она в том году ездила, купила в Москве за десять рублей, а в крайних точках, там, где деревни дикие с чукчами, так она там за пятьдесят продавала. В пять раз больше! Это ж это… как его. Золотая страна, Эльдорадо какое-то…

Татьяна. Клондайк прямо-таки.

Валя. Ну я и решила…

Татьяна. Это подруга так далеко на восток заехала?

Валя. Почему на восток? Тем же маршрутом, что и мы сейчас.

Татьяна. Так не чукчи тогда, ненцы.

Валя. Ой, да хоть немцы, лишь бы по пятьдесят рублей брали.

Немного молчат.

Любаша. А я вот первый раз вообще.

Валя. А сама откуда?

Любаша (нехотя). Из Воронежа.

Валя. Да уж, Москва – Воронеж, хрен догонишь. А догонишь, хрен возьмешь.

Татьяна морщится.

А что везешь?

Любаша. Лифчики вроде.

Валя. Как это «вроде»? Сама, что ли, не знаешь, чем торговать собралась?

Любаша. Да я вместо подружки в последний момент поехала. Она заболела, а мне… Ну… мне срочно уехать надо было. Она мне сказала, белье. А я вот сейчас сижу, думаю, белье – это лифчики с трусами или постельное?

Валя. Ну ты, девка, даешь!

Татьяна. А почему не посмотрела?

Любаша. Да там все плотно так запаковано, я решила не распаковывать, пока продавать не начнем. А то, может, помнется еще.

Валя. Ой, я не могу! Помнется! Если подружка твоя хорошо запаковала, там так все сжато… Как этим…

гидравлическим прессом. Оно там уже как коровой пожеванное! Мы как распакуемся на первой стоянке, я тебе покажу, как распрямить. Не все, конечно, только то, что на витрину пойдет. Главное, чтоб лифчики не заломались. Хотя, может, у тебя там мягкие, без косточек. А если постельное, то и вообще не о чем волноваться. Отгладят потом сами.

Татьяна. К нам в прошлом году белорусы постельное белье привозили, я купила на всю семью, очень приличное качество. И швы ровные.

Молчат.

Валя, а я вот спросить хотела, может, вы знаете…

Валя нарочито вздыхает, но Татьяна принципиально не переходит на «ты».

Почему мы в больших городах не останавливаемся?

Валя. Так а зачем? Там таких, как мы, хоть жопой ж…

Татьяна морщится, Валя поправляется.

Много, короче. Свои же, местные в Москву за товаром мотаются и на рынках сбывают. Зачем им мы? А вот в городках поменьше да подальше… До них не доехать, из них не выехать. Серьезно. Летом вообще никак, дорог нет, грязи по колено. Только по рекам, если до них плыть. А зимой вот «зимники», соответственно. Дикие места, короче. В магазине два халата на весь город, выбирай, синий или серый. Как при Союзе. До них девяностые еще не докатились. Мы, короче, как вестники нового времени.

Татьяна. В авангарде, значит.

Валя. В нем!

Татьяна. Понятно. Спасибо, Валя.

Мужик 1. Девчонки, давайте к нам!

Валя (громко). Не, мы спать! Завтра с утра разгружаемся, надо отдохнуть хорошенько. В другой раз! (Тихо.) Вот мужики всегда до первой же стоянки набухаются, и начинается потом.

Татьяна. Что же вы их так сразу, Валя… Мужчинам и отдохнуть надо.

Валя. Сразу, не сразу, а все одинаковые. Исключений пока не видела. Хорошо, их только трое всего на весь автобус. Если водилу считать.

Любаша. Да, хорошо.

Мужик 2. Ну, на нет и суда нет! А то присоединяйтесь, если передумаете!

Валя. Ох, хоть поспим немного.

Татьяна. Я очень плохо сплю тут. За три дня… ну часов пятнадцать максимум.

Валя. Так с непривычки, конечно.

Татьяна. И сон такой неглубокий. Все время просыпаюсь.

Валя. Еще, может, рюмочку?

Татьяна вздыхает, отворачивается, накрывается с головой пуховиком. Валя пожимает плечами и выпивает рюмочку

сама.

Спокойной ночи, девочки.

Летит могучий орел Сив’мин Ерв, хозяин ветров, размах его крыльев шире дороги, летит он над черной ночью, над белым снегом, над железной лодкой на колесах, летит могучий орел Сив’мин Ерв и поет свою песню.

Сив’мин Ерв.