Даже по меркам того смутного, жестокого и мрачного времени, каковым явилось для Франции время царствования безумного короля Карла VI, Бернар VII д'Арманьяк, самый знаменитый представитель древнего графского рода, известного на юге королевства еще с X века, считался страшным человеком. Властный, высокомерный, вспыльчивый, он был вместе с тем беспощаден и свиреп, подобно льву, вздыбившемуся в гербе Арманьяка. Впрочем, в его личном четырехчастном гербе обосновался целый прайд кровожадных хищников: в первой и четвертой четвертях гербового щита на серебряном поле застыли красные львы Арманьяка, а во второй и третьей на черни красовались золотые львы с раздвоенными хвостами — геральдическая эмблема графства Роде. Внешность страшного графа вполне соответствовала его тяжелому характеру: резкие черты лица, орлиный нос, жесткое выражение темных, глубоко посаженных глаз, и синеватый шрам через всю щеку. Впоследствии данный портрет дополнила густая, седеющая борода.

Алчность этого хищного феодала не знала удержу. От старшего брата Жана, не имевшего сыновей, он унаследовал графства Арманьяк, Фезансак и Роде. После смерти дяди, Жеро де Лабарта, ему достались также территории Катр-Вале (Четырех Долин). Однако всего этого Бернару показалось мало. Позарившись на Комменж, принадлежавший вдове брата, Маргарите, д'Арманьяк принялся настойчиво добиваться ее руки. Но веселая вдова решительно отвергла все домогательства алчного деверя, отдав предпочтение молодому красавцу, графу Жану де Пардиаку.

Известие об их помолвке повергло несостоявшегося жениха в неописуемое бешенство. С этой минуты счастливый соперник уже мог заказывать по себе заупокойную мессу, но он, как видно, и не подозревал о том, какой смертельной опасности подвергается. А между тем лютому графу случалось убивать людей и по менее существенному поводу, а то и вовсе без такового. Однажды Гаже, замок д'Арманьяка, посетил шевалье де Северак, боевой товарищ его покойного брата. Заскучавший в ту пору хозяин принял шевалье с распростертыми объятиями, однако за кувшином вина они поспорили относительно достоинств и недостатков берберийских скакунов, и раздраженный граф приказал слугам повесить несговорчивого гостя под своим окном. В другой раз подобная участь угрожала епископу Роде, и только резвые ноги спасли его преосвященство от веревочной петли.

Предлог для расправы с соперником, хотя и весьма смехотворный, нашелся быстро. Д'Арманьяк сочинил нелепейшую байку о том, будто Жеро де Пардиак, отец Жана — зловредный колдун и чернокнижник, пытавшийся навести на него, благочестивого христианина, темные чары. Внезапной атакой «околдованный» захватил замок Монлезен и пленил «чародея». Мнимого колдуна заточили в подземельях Гаже, использовав вместо карцера глубокую пустую цистерну. Несчастного лишили даже обычного рациона узника — куска черствого хлеба и кружки воды, вследствие чего он не протянул и недели. Пытаясь спасти отца, молодой де Пардиак сам явился в логово зверя и на коленях умолял освободить ни в чем не повинного старика. Этим он совершил роковую ошибку. Разжалобить кровожадного графа было не легче, чем проголодавшегося бенгальского тигра. Изверг собственноручно выжег Жану глаза, после чего лишившегося чувств сына бросили в цистерну на труп отца и оставили умирать голодной смертью.

Все эти кровавые проделки легко сходили ему с рук, поскольку Бернар имел немалый вес при дворе благодаря родству с самим королем — Жанна д'Арманьяк, его тетка, была замужем за герцогом Беррийским, дядей Карла VI. Желая еще более упрочить свое положение, он в 1394 году женился на кузине Бонне, дочери могущественного герцога Беррийского. Бонна была сущим чудовищем, но именно поэтому они с Бернаром и составили идеальную супружескую чету.

Д'Арманьяк, разумеется, не оставил мечты о Комменже, но теперь, после женитьбы, за дело пришлось взяться иначе. Подстрекаемый чертовкой Бонной, он напал на невестку, словно ястреб на голубку, силой отнял у нее земли, а ее саму заключил в тюрьму города Лектура. Даже вмешательство Карла VI, потребовавшего незамедлительно освободить Маргариту и вернуть принадлежащие ей по закону владения, ни к чему не привело. Бернар попросту проигнорировал приказ душевнобольного венценосца, уповая на то, что кратковременное просветление сознания короля скоро сменится очередным продолжительным помрачением рассудка.

Действительно, психика короля находилась в полном расстройстве. Обострение болезни произошло в 1392 году во время Бретонского похода, направленного против строптивого вассала короны, герцога Монфора. В тот момент, когда войско шагом продвигалось через густой темный лес за Ле-Маном, из-за дерева внезапно вывернулся косматый человек диковинного вида, схвативший под уздцы королевского коня.

— Берегитесь, государь, впереди вас ждет беда! — страшно прорычал он и скрылся в чаще так же неожиданно, как и появился. Потрясенный, Карл задрожал, как от озноба, а затем выхватил из ножен меч и с криком: «Смерть изменникам!» набросился на собственных рыцарей. Охваченный умножившей силы неистовой яростью, безумец сразил четверых из них, прежде чем его удалось обезоружить, стащить с коня и уложить на носилки. Сотрясающийся всем телом, с горящим, блуждающим взором, он никого не узнавал, и все порывался в бой с неведомым противником.

С тех самых пор бедный король был одержим манией преследования. Временами ясность мысли возвращалась к нему, и тогда Карл вел себя как разумный человек и справедливый государь. Но вскоре безо всякой видимой причины приступ повторялся, и сознание короля вновь стремительно погружалось в темные пучины безумия. Однажды это произошло во время какой-то официальной церемонии. Карл, уверенно восседавший на троне, вдруг подскочил, будто ужаленный змеей, и испустил дикий, нечеловеческий вопль. Запустив скипетром в кошмарного, зловещего призрака, порожденного воспаленным воображением, он как ошпаренный выскочил из залы, оглашая дворец душераздирающими криками. Всех свидетелей столь жуткой и тягостной сцены мгновенно прошиб холодный пот, сменившийся пренеприятнейшей нервной дрожью.

Сумасшествие короля явилось причиной неисчислимых бедствий для страны. Родственники Карла, словно дикие звери, вцепившиеся клыками в окровавленную добычу, с остервенением рвали друг у друга власть. До 1404 года регентом Франции был дядя психически больного короля, Филипп Храбрый, герцог Бургундский, но после его смерти образовались две непримиримые придворные группировки, низвергшие несчастное королевство в кромешный хаос феодальной анархии. Иоанн Бесстрашный, сын покойного герцога Филиппа, попытавшийся унаследовать влияние отца при французском дворе, столкнулся на этом поприще с сильным соперником в лице брата короля, герцога Людовика Орлеанского. В стремлении к неограниченной власти Людовик, один из красивейших молодых людей того времени, обзавелся важным союзником, сделавшись любовником королевы Изабеллы. Герцог Бургундский, в свою очередь, опирался на парижских буржуа — Иоанн, заигрывавший с людьми Рынка, пользовался необыкновенной популярностью у простонародья. В 1407 году борьба за регентство достигла наивысшего накала, и тогда герцог Бургундский решился на кровавое дело. 23 ноября Людовик Орлеанский, возвращавшийся с любовного свидания по ночным улицам Парижа, угодил в засаду и был зверски убит. В роли наемного убийцы выступил нормандский дворянин Рауль д'Анкветонвилль, отсекший герцогу руку и проломивший ему голову секирой. Однако это гнусное преступление не привело к победе Бургундца. Знаменем Орлеанской партии стал сын убитого, Карл, а ее душой и фактическим главой — энергичный и воинственный Бернар д'Арманьяк. Именно поэтому орлеанистов, в том числе и таких высокопоставленных особ, как герцоги Беррийский, Бретонский, Бурбонский и коннетабль д'Альбре, с тех пор стали называть арманьяками. Все они приняли отличительный знак д'Арманьяка — белый шарф через плечо, а враждебная им партия бургиньонов, сторонников герцога Бургундского, избрала своей эмблемой красный Андреевский крест с лилией в центре. Ожесточенная гражданская война, развязанная арманьяками и бургиньонами, заливала Францию кровью в течение 28 лет!

Столица находилась в руках бургиньонов, и принцы-арманьяки всеми силами пытались выбить их оттуда. Бернар д'Арманьяк навербовал на юге королевства множество дворян, ненавидевших северян лютой ненавистью и мечтавших расквитаться с ними за ужасы альбигойских войн. Его отборную гвардию составили отважные и беспощадные гасконцы. На берегах Сены эти головорезы охотились за каждым человеком, методично обшаривая все дома, конюшни, овчарни, амбары, подвалы и чердаки. Захваченных крестьян они уродовали до неузнаваемости, обрезая несчастным носы и уши. «Хроника Сен-Дени» красноречиво свидетельствует об их «подвигах»:

«Арманьяки захватывали деревни, окружающие Париж, и творили такие зверства, на которые способны только сарацины. Они вешали людей, одних за руки, других — за ноги. Они убивали или грабили, и сжигали все, что ускользнуло от железа. Если вдали замечали отряд, стоило кому-то крикнуть: «Это Арманьяк!» — как все в панике разбегались. Все зло приписывали графу д'Арманьяку, слывшему за очень жестокого человека и безжалостного тирана».

Для взятия Парижа арманьяки собрали значительные силы: около 8 тысяч рыцарей, оруженосцев и конных латников, и более 12 тысяч пехотинцев. Но осада столицы затянулась, и вожди Орлеанской партии испытывали острую нужду в деньгах, необходимых для оплаты услуг наемников. Раздобыть деньги во что бы то ни стало вызвался все тот же вездесущий д'Арманьяк. Однажды он во главе эскадрона появился у стен аббатства Сен-Дени, где хранились сокровища королевы. Сойдя с коня, Бернар держал перед монахами пламенную речь:

«Вы знаете, какие тяготы вынесли сеньоры, которые находятся здесь, и не ради честолюбия, как обычно говорят, но чтобы восстановить, во всем ее великолепии, неоднократно попранную справедливость королевства, и чтобы освободить короля. Все французы должны принять участие в совместном предприятии, как дворянство, так и народ. Деньги, которые нужны нам для этого дела, не терпящего задержки, все руководители решили восполнить посредством сокровищ королевы, за которыми вы присматриваете; будьте уверены, что она совсем не будет рассержена. Тем не менее, для более большого обеспечения, я вам обещаю, что принцы вам дадут расписку, скрепленную своими печатями, за все то, что возьмут».

Лукавые речи страшного графа не вполне убедили служителей божьих, и тогда он перешел от слов к делу — по знаку командира солдаты пинками разогнали монахов, взломали двери сокровищницы и вынесли из нее всю золотую и серебряную посуду.

Увы, добытые таким образом средства не помогли принцам достичь желаемой цели. Бургиньоны защищались очень искусно, да и парижане горой стояли за своего кумира — Иоанна Бесстрашного. Вследствие этого арманьяки потерпели два крупных поражения: сначала на Монмартре, а затем в Сен-Клу. Бросив обозы, они в полном беспорядке отступили от стен Парижа. Армия принцев развалилась.

Отчаявшись одолеть противника собственными силами, герцоги Орлеанский и Беррийский встали на путь национальной измены, вступив в сговор с королем Англии. Предатели были готовы отдать Генриху IV корону Франции, лишь бы она не досталась их заклятому врагу, герцогу Бургундскому. Что же касается д'Арманьяка, то он после Парижской катастрофы оставил своих союзников и отбыл в родные края. Влекла его туда вовсе не ностальгия по отчему дому, а давняя ненависть к соседу и кровному врагу, Жану де Грайи, графу де Фуа.

Неугасимая вражда между родственными домами д'Арманьяк и де Фуа разгорелась почти полтора столетия назад, в 1286 году, а воспламенило ее завещание графа Гастона де Беарна, неравномерно разделившее между ними принадлежавшие ему приперинейские области. Представители дома д'Арманьяк, чувствуя себя ущемленными, всячески старались опротестовать пресловутое завещание, объявив его подложным, но все французские монархи, начиная с Филиппа IV Красивого, выступая в роли третейских судей в этом споре, неизменно признавали завещание подлинным и стремились примирить перессорившуюся родню. Но стоило королю отвлечься другими государственными заботами, как тлеющая распря вспыхивала с новой силой, доходя временами до вооруженных столкновений. Теперь же для Бернара д'Арманьяка наступил очень удобный момент: его кровник отсутствовал (граф де Фуа совершал в ту пору паломничество в Сант-Яго-де-Компостелла), а безумный король обитал в призрачном мире видений и не мог ему помешать.

Воспользовавшись столь благоприятными обстоятельствами, алчный и мстительный граф с корпусом из вольных отрядов обрушился на владения Жана де Фуа и завладел ими. Узнав о неожиданном нападении, де Фуа спешно возвратился из Испании. Началась настоящая война, с осадами, грабежами и пожарами. Весы Фортуны долгое время колебались, не давая решающей победы ни одной из сторон. Тогда, чтобы раз и навсегда разрешить их полуторавековой спор, граф де Фуа направил врагу вызов на поединок. Д'Арманьяк, храбрый, как сам Сатана, принял его с небрежной ухмылкой. Но тут их готовые скреститься клинки внезапно разъединил его святейшество Бенедикт XIII, внимательно наблюдавший за противниками из Авиньона. Под страхом отлучения от церкви папа (точнее, антипапа, так как в Риме престол св. Петра занимал тогда папа Григорий XII) запретил богопротивную дуэль и принудил враждующих родственников подписать мирный договор сроком на 100 лет.

За время отсутствия д'Арманьяка при дворе в стране произошли весьма важные и трагические события. В 1413 году в Париже грянуло восстание кабошьенов. Доведенные до отчаяния ремесленники взялись за оружие и потребовали немедленного наведения порядка в государстве. Дабы утихомирить разбушевавшихся горожан, принцы от имени короля издали липовый ордонанс, обещавший кардинальные социальные и политические реформы. Обманутый народ на время притих. Между тем герцог Бургундский, запятнавший себя в глазах дворянства связью с бунтующей чернью, утратил контроль над столицей. В Париж вступили отряды арманьяков, расправившиеся с вождями кабошьенов.

Вскоре с Британских островов пришла новая грозовая туча. Генрих IV умер. Новый английский король, воинственный Генрих V, безапелляционно заявивший свои права на корону Франции, переправился с армией через Ла-Манш. В 1415 году в битве при Азенкуре был уничтожен цвет французского рыцарства. Герцог Карл Орлеанский, коннетабль д'Альбре и многие другие знатные господа оказались в плену.

Многострадальной Франции угрожала неминуемая катастрофа. Англичане наступали; бургундцы, словно голодные волки, рыскали вокруг Парижа; банды мародеров-бригандов, рассеявшись по всей стране, грабили и убивали мирных обывателей; горожане бунтовали; затравленные вилланы разбегались из пылающих селений по окрестным лесам… В этой пиковой ситуации лидеры арманьяков вспомнили о сильной руке графа Бернара. Д'Арманьяка срочно призвали в столицу и возвели в должность коннетабля, предоставив ему чрезвычайные полномочия.

Новоиспеченный коннетабль незамедлительно установил в Париже режим жесточайшей военной диктатуры. Всякая оппозиция подавлялась на корню; аресты, ссылки и казни посыпались, как из рога изобилия. В городе был введен комендантский час; все ворота, во избежание проникновения агентов бургиньонов, бдительно охранялись. Парижанам, ввиду их неблагонадежности и явных симпатий к герцогу Бургундскому, строжайше запрещалось носить оружие, собираться в толпы, держать на окнах цветочные горшки, купаться в Сене и вообще покидать пределы города. Выколачивая деньги на содержание армии, ужасный коннетабль не гнушался никакими средствами: учредил новые обременительные налоги и пошлины, обобрал все монастыри в округе и даже организовал чеканку фальшивой монеты.

С каждым днем обращение бесчеловечного диктатора с парижским людом становилось все жестче. Обнаглевшая солдатня вела себя так, словно находилась в оккупированном вражеском городе. Избиения и грабежи мирных граждан сделались обычным делом. Слуги коннетабля силой принуждали ремесленников до изнеможения работать на крепостных валах, чинить стены и военные машины, а вместо жалования щедро раздавали пинки, тычки и затрещины. Конные стражники, завидев слишком большую, по их мнению, группу людей, без предупреждения пускали лошадей в галоп и давили всех, кто попадался им на пути.

Струну невозможно натягивать до бесконечности. Очень скоро ненависть непокорных парижан к страшному коннетаблю сделалась всеобщей. Заговор возник в среде молодых людей, с помощью голубиной почты наладивших связь с обложившими Париж бургиньонами. Можно с полным основанием утверждать, что ключевую роль в заговоре сыграл некто Перрине Леклерк, так как именно он добыл ключи от одних из ворот Парижа, выкрав их у отца, служившего привратником. В ночь на 29 мая 1418 года заговорщики отворили ворота отряду герцога Бургундского. На улицах зазвенели мечи. Разбуженные горожане, вооружившись чем попало, немедленно присоединились к «освободителям» и напали на своих сонных мучителей.

Жестокость, как известно, порождает ответную жестокость. В эту кровавую ночь восставшие вырезали 4 тысячи арманьяков. Главным вождям противной партии — Бернару д'Арманьяку, Роберу Ле Массону, Раймону де Ла Геру и некоторым другим — по распоряжению Иоанна Бесстрашного на время сохранили жизнь, упрятав в тюрьму Консьержери. Герцог Бургундский, желавший придать своим действиям видимость законности, намеревался предать их суду, но кровожадная ярость злопамятных парижан еще не была полностью удовлетворена. В воскресенье, 12 июня, озверевшая толпа, разметав охрану, вломилась в тюрьму и набросилась на помертвевших от ужаса узников. Не разбираясь, кто из них арманьяк, а кто нет, обезумевшие убийцы резали всех подряд, неутомимо орудуя окровавленными ножами и топорами, словно мясники на бойне. По словам хрониста де Баранта, автора «Герцогов Бургундских», в тот день в камерах и на дворе тюрьмы стояли кровавые лужи глубиной по щиколотку.

Конец страшного коннетабля был поистине ужасен. Недавние жертвы д'Арманьяка, превратившиеся теперь в его палачей, подвергли ненавистного диктатора чудовищным истязаниям. С живого трепещущего тела садисты вырезали кровавую ленту от плеча и до пояса, «чтобы изобразить белый шарф арманьяков». Перрине Леклерк, активно участвовавший в экзекуции, предложил новую циничную «шутку». Негоже, говорил он, чтобы треклятый коннетабль умер, как герой, с собственным знаком на груди. Нет, пусть он сдохнет, как подлый предатель!

Толпа палачей с радостью подхватила его мысль. С умирающего мученика содрали вторую полосу кожи. В результате на обезображенном теле появилась эмблема бургиньонов — кровавый диагональный крест. После длительных пыток и издевательств агонизирующему д'Арманьяку, в конце концов, «милостиво» перерезали горло. Изувеченный труп в течение трех дней волочили по улицам, подвергая посмертным надругательствам. Местом последнего пристанища некогда страшного, а теперь жалкого человека, стала большая навозная куча, возвышавшаяся на зеленом цветущем лугу близ церкви Сен-Мартен-де-Шан.