Легендарные события, происходившие на заре чешской истории, запечатлены в Зеленогорской и Краледворской летописях, а также в «Чешской хронике» Козьмы Пражского. В этих средневековых источниках в полумифической форме излагаются сведения о раннем этапе жизни чешского народа и его первых правителях. Согласно преданию, название страны и ее обитателей происходит от имени прародителя Чеха, отыскавшего для своих сородичей благодатную обетованную землю, со всех сторон опоясанную высокими лесистыми горами, надежно защищавшими переселенцев от нападений внешних врагов.

В изображении летописцев начало истории западных славян напоминает описание Золотого века у античных авторов. Наивные, благодушные люди, не знавшие тяжкого бремени государственной власти, беззаботно наслаждались миром и свободой на лоне девственно прекрасной природы. Все конфликты, изредка возникавшие между ними, справедливо разрешал мудрый старейшина Крок, возглавивший общину где-то около 700 года. После смерти этого чешского Соломона, не оставившего мужского потомства, дедичи (свободные крестьяне-общинники) единодушно передали весы Фемиды в руки его дочери Любуши, обладавшей чистой душой, ясным умом и удивительным даром прорицания. Окруженная дружиной воинственных дев, целомудренная и добродетельная Любуша всегда вершила справедливый, гуманный суд по заветам предков, впоследствии воспетый в старинной поэме «Любушин суд». Тем не менее, чехи со временем начали все больше тяготиться необременительной властью женщины и, наконец, потребовали себе князя. Любуша пыталась переубедить соплеменников, объясняя им, что деспотическая власть князя превратит свободных людей в ничтожных, жалких рабов, но глупцы упрямо стояли на своем. Тогда, уступая воле неразумного народа, она вступила в брак с тем мужчиной, чей прекрасный образ давно запал в ее девичье сердце. К великой досаде и разочарованию знати, избранником Любуши оказался простой крестьянский парень, проживавший в отдаленном селении Стадицы. Туда-то и отправились послы, назначенные народным собранием, чтобы поздравить счастливчика с избранием.

Проведя в пути несколько дней, утомленные послы застали своего будущего властелина за привычной работой — он пахал на двух пестрых волах обширное поле. Пржемысл (его имя означает «думающий наперед», «предвидящий») ничуть не удивился принесенной ими вести и предложил усталым, проголодавшимся путникам скромное угощение, разложенное на железном лемехе плуга. В ответ на недоуменные взгляды гостей пахарь пояснил значение этой символической трапезы: он сам и потомки его станут управлять чехами железной рукой. После необычного «застолья» Пржемысл переоделся в княжеские одежды, привезенные послами, но свои грубые лапти и потертую котомку он, отправляясь к невесте, захватил с собой. Первый князь чехов завещал хранить эти скромные атрибуты крестьянского быта для того, чтобы потомки его не зазнавались, памятуя о своем происхождении «от сохи». С тех пор у Пржемысловичей бытовал такой обычай: во время обряда коронации, в память о легендарном предке, новый князь садился на большой камень и обувал лапти. В середине X века Болеслав I Жестокий, устыдившийся столь явного намека на низкое происхождение правящей династии, отменил этот неприятный архаический обычай, но лапти и сума Пржемысла еще почти пять столетий заботливо хранились в одном из залов княжеского дворца в Вышеграде как святые реликвии, пока не исчезли бесследно во время буйного урагана гуситских войн.

Суровый князь Ольдржих (1012–1034), завоевавший для Чехии соседнюю Моравию, никогда и не вспоминал об особенностях происхождения княжеской династии Пржемысловичей. В этом кровавом деспоте, жестоко угнетавшем собственный народ и ослепившем родного брата Яромира, не было ничего демократического, за исключением, разве что, сердечных пристрастий — вторым браком он женился на девушке из простонародья. В главе 36-й «Чешской хроники» Козьма Пражский кратко поведал читателям незатейливую историю их любви:

«Возвращаясь однажды с охоты через одну деревню, [князь] увидел у колодца женщину, стиравшую белье. Окинув ее взглядом с головы до ног, Ольдржих почувствовал в груди сильный любовный жар. Женщина эта отличалась своей осанкой, была яснее снега, нежнее лебедя, белее слоновой кости, прекраснее сапфира. Князь тотчас послал за нею и взял ее в жены. Но старый брак он не расторг, ибо в те времена, если кто желал, мог иметь и двух, и трех жен…».

От брачного союза князя Ольдржиха с крестьянкой Боженой Кржесинской и родился герой Бржетислав, которому летописец дает самую блистательную характеристику:

«Бржетислав… выделялся среди других удачей в делах, стройным телом, красивой осанкой, большой силой и умом; он был мужественным во время несчастья и умеренно кротким во время удачи… этот новый Ахилл… своими… победами затмил отважные дела и самые блестящие победы своих предков… по смелости в военных делах он превосходил Гедеона, по физической силе — Самсона, а по своей мудрости — Соломона. Благодаря этому он, подобно Иосии, выходил победителем из всех сражений и имел столько золота и серебра, что был богаче царей Аравии».

Одна немецкая пословица вполне справедливо утверждает: «Каждое сравнение хромает». Сравнения же каноника Козьмы хромают на обе ноги, поскольку, уподобляя Бржетислава Ахиллу и библейским персонажам, «Геродот чешской истории» попал пальцем в небо. Если уж обращаться за аналогиями к бессмертному творению Гомера, то следует признать, что герой Козьмы своим импульсивным поведением больше напоминает Париса, нежели Ахиллеса. Подобно тому, как охваченный преступной страстью беспутный троянский царевич, похитивший прекрасную Елену, принес неисчислимые бедствия и гибель своему народу, Бржетислав, сотворивший такое же безрассудство, погубил многих искренне преданных ему людей.

Объектом пламенного вожделения чешского Париса была 15-летняя немецкая девушка с библейским именем Юдифь, сестра швабского герцога Оттона Белого, воспитывавшаяся в монастыре Швейнфурт («Свиной брод») на реке Майне. Ожидая неминуемого отказа со стороны спесивого шваба, презиравшего славян как неполноценную расу, пылавший неутоленной страстью княжич не стал добиваться руки красавицы традиционным путем сватовства, задумав похитить возлюбленную прямо из монастыря. Дерзкое намерение свое он утаил даже от ближайших друзей и вассалов, сопровождавших его на пути в Германию. Спутники княжича, убежденные в том, что они едут ко двору императора, достигнув Швейнфурта, попросились на ночлег в монастырь. Перед гостями императора ворота святой обители приветливо распахнулись. Аббатиса, разумеется, не допустила приезжих во внутренние помещения монастыря, где проживали десятки молодых симпатичных монашек (еще бы, попробуй пусти козлов в огород, тогда держись, капуста!), но разрешила им разбить шатры на обширном монастырском дворе.

Бржетислав, заранее тщательно продумавший план похищения, с бешено колотящимся сердцем, изнывая от нетерпения, дождался заветного часа вечерни, когда юные послушницы вышли во двор звонить в колокола. Разглядев среди девушек Юдифь, влюбленный схватил свое сокровище в охапку, прыгнул в седло и пришпорил коня. На его пути встали громадные ворота со связанными цепью створками, но это последнее препятствие не остановило отчаянного всадника — выхватив на скаку рыцарский меч, он отменным ударом рассек толстую железную цепь, вырвался на свободу и бешеным галопом умчался прочь, предоставив ошеломленных чехов своей судьбе.

А судьба преданных Бржетиславом друзей оказалась куда как незавидной. На оглушительный визг монашек (непорочные христовы невесты были не столько напуганы, сколько разочарованы тем, что похитили не их) сбежалась вооруженная стража, арестовавшая спутников сбежавшего преступника. Выданные герцогу Оттону, бедняги сполна расплатились за сумасбродную выходку чешского Париса — немецкие палачи выкололи им глаза, отрезали носы и уши, после чего четвертовали топорами трепещущие, чудовищно изуродованные останки.

Спасаясь от ярости герцога Швабского, Бржетислав бежал вместе с похищенной девушкой в Моравию, недавно выделенную ему в удел отцом. Впоследствии Юдифь щедро вознаградила супруга за столь страстную любовь, подарив пятерых наследников престола.

Оттон Белый, разделавшись со слугами Бржетислава, пожаловался на их хозяина, ускользнувшего от его мести, самому императору, но Конрад II, нуждавшийся в услугах молодого смелого чеха, посмотрел на его проступок сквозь пальцы. И не раскаялся в этом — Бржетислав, как верноподданный Священной империи, оказал ему неоценимую помощь во время походов на венгров (1030) и лютичей (1035).

В 1037 году, после смерти князя Ольдржиха, Яромир торжественно возвел племянника на чешский престол. Перед коронацией несчастный слепец обратился к новому князю с напутственной речью, убеждая Бржетислава никогда не прислушиваться к советам знатных изменников из рода Вршовцев, по чьему лживому навету покойный брат лишил его, Яромира, зрения. Злопамятные паны, принадлежавшие к указанному клану, находившиеся тут же, в тронной зале вышеградского дворца, хорошо запомнили эти слова и не преминули жестоко отомстить обидчику. Несколько дней спустя, в ночную пору, слуга пана Когана Вршовца подстерег Яромира в отхожем месте и всадил увечному старику копье в задний проход.

Это изощренное злодейское убийство заставило нового властителя Чехии всерьез взяться за наведение законного порядка в стране. Расправившись со смутьянами Вршовцами, Бржетислав вместе с пражским епископом Севером засел за составление свода законов, призванных восстановить повсеместно попранную нравственность. Кодекс Бржетислава, прежде всего, встал на защиту священного института семьи. Широко практиковавшееся ранее многоженство было строжайше запрещено, уступив место богоугодной моногамной семье. Прелюбодеи, блудницы и развратники всех мастей приговаривались к бессрочному изгнанию из страны; та же участь ожидала отпетых уголовных преступников — братоубийц, отцеубийц и убийц духовных особ, «дабы они, подобно Каину, скитались по земле как изгнанники».

Новые законы сурово карали опустившихся подданных за пьянство. Содержателей питейных заведений предписывалось выставлять к позорному столбу и хлестать бичом до тех пор, пока у палача не отсохнут руки, а злостных пьяниц, водивших порочную дружбу с зеленым змием, подвергать разорительному штрафу в 300 монет. Та же сумма штрафа грозила тем безбожникам, кто осмеливался работать в церковные праздники, игнорируя богослужения в храмах, или хоронил покойников за пределами освященного кладбища. В этих последних законах, как мы видим, явно усматривается ухватистая рука достопочтенного епископа Севера, хорошо понимавшего свою выгоду.

Укрепив, таким образом, порядок внутри страны, Бржетислав обратился к делам внешнеполитическим. Внимание его в первую очередь привлекли бурные события в Польше, предоставлявшие уникальный шанс отплатить недоброму соседу за недавние разорения и унижения чехов войсками Мешко II (1025–1034), разграбившими всю страну и даже завладевшими на короткое время Прагой. После смерти Мешко польские паны изгнали из страны его сына Казимира, и в государстве, сотрясаемом междоусобными войнами и крестьянскими восстаниями, воцарился кромешный хаос. Вот этой-то благоприятной ситуацией и не замедлил воспользоваться энергичный князь чехов.

Готовясь к польской кампании, Бржетислав разослал всем своим вассалам сплетенные из лыка петли — наглядный знак того, что ожидает тех строптивцев, кто вздумает уклониться от участия в походе или явится в сборный лагерь позже назначенного срока. Данный прием сработал безотказно — даже хворые и увечные чешские паны, устрашенные мрачной тенью виселицы, почувствовали небывалый прилив сил и наперегонки поскакали к пункту сбора. Впервые за много лет феодальная чешская армия собралась так быстро и выступила в поход в полном составе.

Летом 1039 года войска Бржетислава ворвались в Польшу и, почти не встречая сопротивления, захватили и разграбили Познань, Гедеч, Краков и Гнезно — древнюю столицу лехитов. Из Гнезно, помимо множества сокровищ, князь Бржетислав вывез останки св. Войтеха, считавшегося небесным покровителем Польши.

Епископ Войтех, чех по национальности, до 997 года управлял Пражской церковью, но, возмущенный распущенными нравами соотечественников, ушел от них к польскому князю Болеславу Храброму. Через какое-то время неистребимая жажда странствий вновь побудила святого отца взять в руки посох и направить стопы в языческую Пруссию, чтобы проповедовать там слово Божие. Однако его громогласные страстные проповеди почему-то настолько не понравились молчаливым местным рыбакам, что они насмерть забили не в меру словоохотливого чужеземца веслами. Болеслав выкупил у пруссов останки умерщвленного миссионера и торжественно захоронил их у алтаря гнезненской церкви, а рьяные богомазы наводнили костелы образами нового подвижника (на всех иконах покойный был изображен с веслом, послужившим орудием его мученичества). Что до Бржетислава, то он имел свои виды на мощи св. Войтеха — обладание этой реликвией давало чешской церкви право претендовать на учреждение пражского архиепископства.

Возвращаясь из победоносного похода, князь Бржетислав занял Силезию, разместил там свои гарнизоны, и 1 сентября под ликующие возгласы толпы вступил в Прагу. Жители чешской столицы с жадным любопытством рассматривали триумфальную процессию, доставившую в город добытые у поляков богатейшие трофеи:

«12 избранных епископов… с трудом выдерживали тяжесть золотого распятия, ибо [польский князь] Мешко дал на этот крест столько золота, что вес его был равен тройному весу самого Мешко… [за епископами] шли люди, несшие три тяжелые золотые плиты… Самая большая плита имела пять локтей в длину и десять ладоней в ширину, была богато украшена драгоценными камнями и прозрачными плитками. Наконец, более ста телег везли громадные колокола и все сокровища Польши. За этим следовала толпа благородных людей со скованными руками и с цепями на шеях».

Ограбленные поляки обратились со слезной жалобой к апостольскому престолу, умоляя папу покарать безбожных осквернителей церквей и расхитителей священных гробниц. Бенедикт IX уже собрался было обрушить на Бржетислава и епископа Севера духовный меч проклятия, когда к папскому двору прибыли чешские послы с мешками, туго набитыми золотом. Позолотив ручку кардиналам, они склонили высших иерархов церкви на свою сторону, а те убедили наместника св. Петра сменить гнев на милость. Папа, также не оставшийся в накладе, «отворил свои святые уста, полные многозначительных и важных слов», и повелел виновникам кощунственного грабежа искупить свой тяжкий грех… постройкой нового монастыря. Что и было исполнено к взаимному удовлетворению сторон, меж тем как ошарашенным таким оборотом дела полякам оставалось лишь недоуменно разводить руками.

Едва успев уклониться от взмаха незримого духовного меча, Бржетислав вдруг обнаружил угрожающе занесенный над собой вполне осязаемый тевтонский меч нового германского императора. Генрих III, раздраженный тем обстоятельством, что сказочно обогатившийся вассал не соизволил поделиться с ним, в ультимативной форме потребовал отправить в Германию все золото, захваченное чехами в Польше. Бржетислав резонно возразил на это, что Чехия всегда исправно выплачивала Империи установленную еще Людовиком Благочестивым (814–840) ежегодную дань, составлявшую 500 гривен серебром и 120 отборных волов, поэтому настоящее требование императора несправедливо и незаконно.

В ответном послании Генрих высокомерно заявил:

«Тот, кто управляет законами, законам не подчиняется, ибо у закона… нос из воска, и король, у которого рука железная и длинная, направляет его куда захочет».

Письмо императора заканчивалось яркой метафорой, недвусмысленно намекавшей на грозную мощь германского рыцарства:

«Если же вы теперь не сделаете того, что я хочу, то я покажу вам, каким количеством раскрашенных щитов я располагаю».

Месяца через два в рабочий кабинет князя вбежала взволнованная, заплаканная Юдифь, с рыданиями бросившаяся в объятия любимого мужа. На вопрос Бржетислава, что ее так расстроило, бедная женщина, будучи не в состоянии вымолвить и слова, молча протянула ему письмо от лучшей подруги, ранее бывшей послушницей Швейнфуртского монастыря, а ныне проживавшей во дворце в качестве фрейлины императрицы. Князь, привыкший за последнее время к худым вестям, с озабоченным и хмурым видом развернул длинный свиток, но чем дольше он читал, тем больше светлело его красивое лицо.

В письме наивная фрейлина посреди пересказа пустых придворных слухов и сплетен обстоятельно распространялась о секретных планах императора относительно предстоящей военной кампании в Богемии (так немцы называли Чехию). Как следовало из письма, Генрих III отдал приказ маркграфу Эккехарду собрать вооруженные силы Мейсенской марки и нанести неожиданный удар противнику с севера, со стороны Лужицкой Сербии, а сам готовился к вторжению с юга, от границ Баварии, чтобы замкнуть чехов в железные клещи.

Пока он читал, Юдифь обрела дар речи. Заикаясь от страха, княгиня заклинала супруга покориться грозному императору и выдать алчным саксам польское золото, но Бржетислав в ответ лишь загадочно улыбнулся, нежно поцеловал ее белые тонкие пальчики и поспешно удалился. Теперь он точно знал, как ему следует поступить.

Выставив заслон у сербских рубежей, Бржетислав повел всю армию в пограничный Чешский лес, разделявший Баварию и Богемию. Его воины срубили засеки на узкой горной дороге, заготовили груды больших камней на склонах гор и, в ожидании непрошенных гостей затаились среди густых ветвей вековых лесных великанов.

22 августа 1040 года имперское войско, ослепительно сияя латами, подступило к крепости Кобыла. Гарнизон пограничной чешской крепости, искусно имитируя панику, бежал на соседнюю гору. Император, восседавший на белоснежном скакуне, презрительно расхохотался при виде этого позорного бегства и приказал незамедлительно атаковать трусливых врагов, укрывшихся на ближайшей вершине. Разведчики своевременно доложили ему о том, что конница не сможет пройти по заваленной деревьями дороге, а осторожные советники убеждали императора дождаться подхода войск герцога Оттона Белого, отставшего от них на один день пути, но нетерпеливый Генрих и слышать ничего не хотел об отсрочке. Для того, чтобы раздавить «ничтожных полевых мышей», в страхе попрятавшихся в своих жалких норах, помощь герцога ему не потребуется, а там, где нет пути для кавалерии, с легкостью пройдет его непобедимая пехота.

Кто-то из советников робко напомнил излишне оптимистично настроенному повелителю о том, что пехоты-то как раз с ними и нет — все ратники идут в составе баталии Оттона Белого, они потому и отстали, что не смогли угнаться за конницей. Но Генрих решительно пресек все возражения. Если нет под рукой пехоты, пусть в атаку идут спешенные рыцари. Вперед, храбрые орлы Империи!

Блистая зерцалами доспехов, гордые тевтонские рыцари неудержимым стальным потоком влились в узкую долину. Император с удовольствием наблюдал, как под их тяжелой поступью дрожит и колеблется вражеская земля. Закованным в латы храбрецам нелегко давался подъем на указанную вершину, но вот голова колонны уже вползла на нее и… воины в нерешительности остановились — противником здесь и не пахло. Но шедшие сзади немилосердно напирали, и рыцари авангарда, на секунду задержавшиеся на вершине, в следующее мгновение волей-неволей начали спускаться в другую долину, скрываясь с глаз императора.

Пыхтя от натуги под тяжестью доспехов, обливаясь ручьями пота под жаркими лучами полуденного солнца, поминутно спотыкаясь о камни и стволы поваленных деревьев, они ковыляли, переваливаясь с ноги на ногу, как косолапые утки, к следующей, поросшей темным лесом, небольшой возвышенности. Отбрасывая щиты в сторону и срывая с себя на ходу детали раскалившихся доспехов, злополучные латники едва дотащились до подошвы второго холма. Там одни из них окончательно разоблачились, с наслаждением подставив слабенькому ветерку обнаженные потные телеса; другие, жадно глотая воздух широко разинутыми пересохшими ртами, обессилено припали к шершавым стволам сосен; а третьи и сами повалились на землю, как подрубленные деревья.

В этот самый момент их и поприветствовали таившиеся в засаде чехи. Смертоносный ливень из стрел и камней, пролившийся на беззащитных тевтонов со склонов гор, мгновенно сменился массированной контратакой, сопротивляться которой у изможденных рыцарей уже не было никаких сил. Они не могли даже обратиться в бегство, так как ноги, подкашивавшиеся от усталости, отказывались им служить. Поэтому почти все, кто уцелел после обстрела, закончили свой «крестный путь» в плену, а спастись удалось лишь тем из них, кто находился в глубоком арьергарде. Впереди этих брызнувших во все стороны осколков тевтонского воинства мчался бледный, как смерть, император Генрих, намертво вцепившийся сведенными судорогой пальцами в гриву белоснежного триумфального коня.

День спустя та же история повторилась с пехотинцами Оттона Белого, а маркграф Эккехард, уже ворвавшийся в Чехию с севера, при известии о гибели имперского войска в полном замешательстве остановился у моста Гневин на реке Билине. На следующий день он получил через гонца доброе напутствие от князя Бржетислава, гласившее:

«Если… ты не уйдешь без всякого насилия в течение трех дней из моей страны, то… мечом я отсеку твою голову и положу ее устами на твой зад».

Живо вообразив себе столь неприглядную сцену, достойный маркграф содрогнулся от ужаса и омерзения и поспешно ретировался.

Итак, Бржетислав одержал поистине великую победу. Но на этом и завершился триумфальный путь чешского Париса, возомнившего себя непобедимым Ахиллом. Неумеренно возгордившись, он недооценил могущество Империи и очень скоро поплатился за это. Уже в следующем году разъяренный Генрих III взял реванш. Германские войска, тремя армиями вступившие в Богемию с севера, запада и юга, заключили Прагу в тесное кольцо блокады. Перетрусившие чешские паны покинули князя в трудную минуту, а премудрый епископ Север, всегда умевший держать нос по ветру, тотчас перебежал в немецкий лагерь. Бржетиславу, брошенному неверными подданными, ничего иного не оставалось, как покориться.

15 октября 1041 года чешский Парис, облаченный в рубище кающегося грешника, преклонил колени пред императорским троном, смиренно протянув победителю ножницы и метелку как символы утраченной свободы. После уплаты контрибуции в 4 тысячи марок умиротворенный Генрих III, больше всего на свете ценивший жаркий блеск золота, смилостивился и пожаловал ему завоеванную Богемию в качестве лена. С тех пор Бржетислав, сломив гордыню в своем сердце, стал послушным и верным слугой императора, а Чехия на века вошла в состав Священной Римской империи германской нации.