Бонни видела, что отец нервничает. Они сидели за кухонным столом с разложенными по нему статьями о Холли Харпер. Она опустошила коробку, чтобы все показать отцу, и теперь старые газетные вырезки, розовый детский комбинезон и прядка светлых волос лежали между ними, словно улики с места преступления, причем Бонни опасалась, что именно уликами они и являются. Отец постоянно сглатывал и вытирал ладони о джинсы.
Найдя на чердаке коробку, Бонни решила не принимать поспешных решений и дождаться возвращения отца с нефтяной вышки. Сельма предлагала позвонить в полицию, но ей хотелось сначала поговорить с отцом. Может, фотографии найдется какое-то простое объяснение. Может, это «место последнего упокоения» домашнего питомца. Она не собиралась делать выводы без разговора с отцом, надеясь, что мать, возможно, и правда была поклонницей тру-крайма.
Бонни толкнула отцу через стол конверт:
– Что это такое, пап?
Отец взял его, нахмурив брови, но у него в глазах промелькнуло нечто – страх? – пока он читал надпись на конверте.
– Ты должна знать, что я очень любил твою маму. Был готов ради нее на все.
От его слов Бонни заледенела.
– Даже похитить ребенка?
Отец вскинул голову – в его взгляде сквозила боль.
– Конечно же, нет.
– Загляни внутрь, пап. Что это значит?
Он открыл конверт и дрожащими руками вынул оттуда фото. А потом сделал нечто, одновременно потрясшее и напугавшее ее. Заплакал. Бонни никогда в жизни не видела отца плачущим – даже после смерти мамы.
– Пап, ты меня пугаешь…
Его плечи тряслись. Он по-прежнему был в кожаной куртке, словно не собирался оставаться, и Бонни казалось странным, что мужчина в байкерской косухе рыдает как ребенок.
– Прости, – пробормотал он наконец, потерев руками лицо и положив снимок на стол.
Бонни очень хотелось обнять его, но она не могла заставить себя пошевелиться. Слишком боялась, что он скажет дальше. Сидела, приросшая к стулу, пока отец искал правильные слова. Он поднялся и оторвал кусок бумажного полотенца, стоявшего у плиты, чтобы промокнуть слезы, прежде чем сесть обратно. Бонни не двигалась; все ее внутренности от ужаса завязались узлом.
– Ты не представляешь, насколько Кларисса хотела ребенка, – начал он, – а процесс усыновления все тянулся и тянулся, потому что ей нужен был только новорожденный. Она отказывалась брать ребенка двух, трех, четырех лет… А когда мы наконец получили то, чего хотели, Кларисса была так счастлива! Боже, я никогда не видел ее такой счастливой, Бон-бон! Когда тебе было шесть недель, я подписал трехмесячный контракт с вышкой. – Он скрутил бумажное полотенце в жгут. – Я понимал, что ты очень маленькая, но Кларисса могла справиться. Она не нуждалась в том, чтобы я все время был рядом, а контракт означал, что ей не придется работать. Что она сможет сидеть дома, растить тебя, а это было все, чего она…
– Чего она хотела, – закончила Бонни за него. – Да, ты говорил. Я видела свидетельство об усыновлении, и оно настоящее.
– Ну конечно, оно настоящее! Мы не подделали его, если ты об этом.
– Но это все равно не объясняет остального. – Она кивнула на содержимое коробки. – И при чем тут Холли Харпер?
– Когда я вернулся с вахты, тебе было около пяти месяцев. Сейчас, оглядываясь назад, могу сказать, что тогда-то и заметил в Клариссе перемену. Ее здоровье, физическое и психическое, пошатнулось, хоть я и не мог понять, в чем, собственно, дело. Тогда не мог. И только позднее начал подозревать…
– Подозревать что, пап? Ты думаешь, мама похитила Холли? Но зачем, если у нее была я? Я не понимаю.
Он тяжело вздохнул.
– Несколько лет назад у нее была сильная простуда, помнишь?
Бонни кивнула. Ее мать подхватила грипп и серьезно разболелась. Температура была такая высокая, что они боялись за ее жизнь.
– Я сидел с ней, рядом с постелью. Мы были одни. И вот она взяла меня за руку и начала говорить о нашем ребенке… который умер.
Бонни застыла.
– Все повторяла, что ей очень жаль, что она пыталась ее спасти. А потом что-то забормотала про Чу-Нортон и как она ездила туда навещать родных, а потом… потом упомянула Холли Харпер и что она сходила с ума от горя и не собиралась этого делать, но когда увидела ее там, в коляске, просто брошенную… брошенную у магазина… Она все повторяла это снова и снова. Это, и еще что она не хотела так поступать.
Бонни затошнило. Отец поглядел на нее покрасневшими глазами. Она увидела в них жалость.
– Когда я попытался ее расспросить, – продолжал он, – когда задал вопрос, что она в действительности имеет в виду, чего она не хотела делать, Кларисса вдруг замкнулась, отвернулась от меня и заснула. Все выглядело так, будто она бредила в лихорадке.
– Ты еще спрашивал ее?
– Да. На следующий день, – ответил он, теребя в руках полотенце. – Но она вела себя так, будто не понимает, о чем я говорю. Сейчас, увидев эту коробку, я начинаю понимать, что она пыталась сказать мне…
Бонни охватил ужас.
– И что тогда на фото? – Она ткнула в снимок пальцем. – Место последнего упокоения… Мама убила Холли? Она похоронена в конце нашего сада?
Со скорбным лицом отец покачал головой.
– Нет, Бон-Бон, – грустно сказал он, и от его следующих слов у нее перед глазами все закружилось. – В дальнем конце сада похоронена не Холли. Это Бонни. Настоящая Бонни.