Бонни всегда знала, что ее семья не похожа на другие. Ее мать, Кларисса, была прикована к постели почти семнадцать лет. Для Бонни, когда ее мать улеглась и перестала вставать, это стало странным противоречием: она выглядела совершено здоровой со своими розовыми щеками, блестящими светлыми волосами и огромными голубыми глазами фарфоровой куклы, но проводила целые дни, лежа в кровати в нарядных шелковых пижамах. Бонни было почти тринадцать, когда однажды, вернувшись домой из школы, она обнаружила, что кровать теперь стоит в столовой, а мать возлежит на ней, как диснеевская принцесса. Она спросила отца, почему мама так внезапно заболела, и тот что-то пробормотал насчет недавно диагностированного заболевания легких, а потом быстренько вывел ее из комнаты. Он работал на нефтяной вышке и неделями отсутствовал дома. Когда мама заболела, Бонни подумала, что отец останется присматривать за ней, но он не остался. Вместо этого спустя пару недель, за которые отец научил Бонни пользоваться микроволновкой, чтобы разогревать себе готовую еду, и загружать стиральную машину, он уехал обратно на свою вышку где-то в Северном море, оставив Бонни справляться в одиночку.
Она знала, что они не богаты, но и бедными тоже не были благодаря деньгам, которые зарабатывал отец. Ему хорошо платили за вахты, в которые он отсутствовал дома, поэтому они могли позволить себе сиделку, которая приходила днем, и уборщицу два раза в неделю. И, к счастью, они жили в городе, в недорогом пригороде Бирмингема, с одинаковыми рядами таунхаусов на три спальни, построенных в 1950-х, с садиками, супермаркетом за углом и, на небольшом расстоянии, железнодорожной станцией, с которой легко было добраться до центра. Но, несмотря на помощь, Бонни быстро поняла, что мать полагается на нее и что, помимо сиделки, уборщицы и отца, наезжавшего домой раз в несколько месяцев, она ни с кем не видится. Она не могла приглашать домой друзей, за исключением лучшей подруги Сельмы, потому что стеснялась больной матери и скромно обставленного дома, из которого как будто высосали всю радость, целиком бежевого и коричневого. Когда Бонни приходила к Сельме, то будто попадала в другой мир. У Сельмы была большая шумная семья и куча братьев, которые поддразнивали их и развлекали, заполняя весь дом своими голосами. Возвращаясь после этого к себе, она натыкалась на стену молчания, разбивавшего ей сердце, и чувствовала себя еще более одинокой. Сельма всегда утешала ее, говоря, что семьи бывают разные, что не существует «нормальной» семьи, но легче от этого ей не становилось.
Оканчивая школу, она с тоской смотрела, как ее друзья поступают в университеты и разъезжаются в разные города. Ей же надо было ухаживать за матерью, поэтому каждый день Бонни садилась в поезд и ехала в Университет Бирмингема. Она не ходила на вечеринки, и у нее никогда не было парня. Как бы она смогла завести с кем-то искренние отношения, когда ей приходилось скрывать значительную часть своей жизни? Или найти на них время, когда она после университета поступила на работу и стала основным опекуном матери, в то время как отец появлялся дома раз в два месяца на пару дней? Они не отмечали праздников, и к ним редко приезжали родные. Все дни были одинаковыми, и когда Бонни возвращалась домой к въевшимся запахам переполненного мусорного ведра, к спертому воздуху и мертвой тишине, ей хотелось кричать.
Ее некогда красивая мать раньше времени постарела; от постоянного пребывания в помещении ее кожа стала тонкой, как пергамент, а мышцы атрофировались от отсутствия движения. В шестьдесят два года она не могла обходиться без кислородного баллона, который всегда стоял рядом. В хорошие дни мать могла добрести до французского окна в своей спальне-столовой и посидеть на террасе. В такие минуты она запрокидывала лицо к солнцу и закрывала глаза, а Бонни становилось невероятно грустно, потому что мать была похожа на вянущий цветок, который пытается поймать свои последние лучики солнца и надежды.
Но еще до болезни матери Бонни понимала, что с их семьей что-то не так. Мать всегда казалась печальной – даже до того, как слегла. Она бродила по дому в чересчур свободных платьях, болтавшихся на ее тоненькой фигуре, словно не знала, чем себя занять. Она никогда не работала, ни с кем не общалась, почти не выходила из дому – разве что за продуктами или чтобы отвести Бонни в школу. Даже до своей болезни Кларисса как будто и не жила. По крайней мере, на памяти Бонни. Мать была ласковая и заботливая и любила Бонни – в этом сомнений не было. Она с удовольствием учила ее рисовать и читать, и девочке нравилось сидеть рядышком на диване и смотреть телевизор, но собственной жизни у мамы словно и не было. Никаких увлечений, интересов, карьеры… Она жила как пассажир на станции, бесконечно дожидающийся поезда, который никогда не придет.
– Как вы с мамой познакомились? – спросила она отца однажды, когда он приехал с вахты, через несколько лет после того, как мать заболела. Ей тогда было лет шестнадцать, и больше всего ее интересовали мальчики и романтические отношения. Она не могла понять, что же Джек Фейрборн, ее рослый красавец-отец с его любовью к мотоциклам, рок-музыке и острой еде, увидел – Бонни стыдилась этих своих мыслей – в бесцветной Клариссе, за исключением, возможно, былой красоты. Они сидели тогда в гостиной с обоями в магнолиях, держа на коленях подносы с домашним карри, который отец сам приготовил. Мать от еды отказалась.
Его темно-карие глаза осветились изнутри от какого-то давнего воспоминания, и он пристально посмотрел на дочь.
– Она была фантастическая, Бон-Бон, – ответил отец, назвав ее своим любимым прозвищем. В его голосе сквозила грусть. – Ей только исполнился двадцать один, она изучала искусство… Была такой яркой, такой живой…
Бонни остолбенела. Полная противоположность той матери, которую она знала!
– Изучала искусство?
– Скульптуру, если быть точным.
Бонни очень хотелось бы знать, куда подевалась та девушка.
– Мы были на вечеринке, – сказал он, отложив вилку и делая глоток пива из банки. Улыбнулся своим мыслям, и Бонни представила, что он восстанавливает в памяти тот вечер, их первую встречу, как выглядела ее мать. Наверное, их взгляды встретились через всю комнату. Ее родители, такие красивые – отец, высокий и темноволосый, и мама, тоненькая блондинка…
– Она танцевала. Это было – боже, когда? – летом семьдесят восьмого. Она была такая дерзкая, раскрепощенная… Вылитая Дебби Харри. – Отец замолчал, погрустнев, взял вилку и продолжил есть. – Так или иначе, – сказал он, наконец проглотив еду, – мы прожили несколько прекрасных лет, перед тем как… – И снова замолчал.
– Прежде чем? – повторила она, пытливо глядя на него.
Его темные брови сдвинулись к переносице, и что-то, чего она не смогла различить, промелькнуло по лицу, но внезапно Бонни стало страшно.
– Скажем так – жизнь не была милосердна к твоей маме.
– С ней что-то случилось? – спросила она с непонятным холодком в животе. Наверняка оно так и было, подумала Бонни. Иначе с какой стати мать превратилась из веселой, полной жизни студентки, которая самозабвенно танцевала и выглядела как Дебби Харри, в призрака, которым была сейчас?
Отец покачал головой, и его лицо стало непроницаемым.
– Доедай свое карри, пока не остыло, – сказал он, и Бонни поняла, что разговор окончен.
В глубине души она знала, что это неизбежно, и боялась этого много лет, сама того не сознавая. Однако когда все случилось, это стало для нее ударом. На работе выдался нелегкий день, она опоздала на поезд, и к тому времени, когда вернулась домой, усталая и недовольная, хотела одного – скорей завалиться на диван перед телевизором. Днем приходила медсестра, меняла кислородный баллон, поэтому Бонни не особенно волновалась насчет позднего возвращения. Ее мать в последние дни много спала и не оживлялась, даже когда отец наезжал домой с нефтяной вышки. Однако, войдя в прихожую, Бонни сразу почувствовала: что-то не так. Тишина была оглушительней обычного, и она не слышала привычного гудения кислородного баллона. Подойдя к столовой, где лежала мать, Бонни увидела, что двери закрыты.
С колотящимся сердцем она распахнула их, не зная, чего ожидать. Тишина навалилась на нее с новой силой, и внутри все сжалось при виде кислородного баллона, который не был подключен. Мать лежала на подушке: веки опущены, седые волосы обрамляют безмятежное лицо. На ней была ее любимая бледно-розовая шелковая пижама; руки сложены на груди.
– Мама! – воскликнула Бонни, бросаясь к кровати. Кожа матери казалась почти голубой. – Мам! – почти закричала она. Прикоснулась к щеке матери – холодной, и ужас обуял ее. Она посмотрела вниз, на пол, и увидела трубку от баллона, вьющуюся по ковру, словно уж. Острая боль пронзила ее грудь, стиснув сердце.
– О, мама! – прошептала она и дрожащей рукой отвела прядь белоснежных волос с материного лба. Встала на колени рядом с постелью, взяла руку матери в свои и поцеловала. – Прости, что меня не было рядом. Почему ты меня не дождалась?
Что-то спорхнуло с колен матери на покрывало. Клочок бумаги. Бонни взяла его, и у нее перехватило горло, когда она прочитала написанное на листке.
Я люблю тебя, Бонни. И всегда любила. Прости меня.