Проснувшись на следующее утро, я вижу Арона в рабочем комбинезоне – он перемещается по комнате, словно мим, явно стараясь меня не разбудить. Бросаю взгляд на часы возле постели. Без пятнадцати семь утра.
– Ты на работу?
Он виновато глядит на меня.
– Ты же не против? Не хочу расходовать свой отпуск, да и тебе, наверное, так будет проще, раз сегодня Элис приезжает из госпиталя… Да и девочкам лучше пойди в сад. Пусть живут нормально, согласна?
При мысли о расставании с близняшками меня охватывает тревога, но я понимаю, что он прав. Пора им вернуться к обычному графику.
Арон проводит расческой по волосам.
– Пока я буду на работе, сможете спокойно поговорить с Элис, когда она вернется. Я бы только путался под ногами.
Я знаю, что он делает. Убегает от всего этого. Не хочет находиться рядом со скорбью. Точно так же он вел себя, когда умер мой отец: утешал меня, но избегал мою маму, не зная, что ей сказать, а потому не говоря ничего. Хотя Арон прав: нет смысла тратить дни отпуска, когда он тут ничем не поможет. В доме и так будет полно народу, когда я привезу Элис.
– Слушай, – восклицает он, – может, позавтракаем вместе, пока девочки не проснулись?
Я тянусь за халатом и набрасываю его, чтобы спуститься вниз. Уже собираюсь пройти за Ароном в кухню, как слышу из гостиной голоса. Заглядываю туда: мама сидит на диване, девочки прижимаются к ней с обоих боков. Все пьют теплое молоко и смотрят мультфильмы. Мама вяжет: шарф разных оттенков зеленого кольцами лежит у нее на коленях. У нас целая куча таких шарфов, присланных ею из Франции, но, судя по цвету, этот она вяжет для Элис. Моя сестра всегда обожала зеленый.
– Доброе утро, дорогая, – мягко говорит мама, поднимая голову и глядя на меня, стоящую в дверном проеме. – Девочки проснулись в половине шестого. Я не хотела, чтобы они вас разбудили, и привела их сюда. Надеюсь, ты не против.
– Нет, конечно, спасибо тебе, – отвечаю я.
Я рада, что они спокойно проспали всю ночь. Флосси ничего больше не говорила про «бах!», который слышала в вечер нападения, и я не хочу опять поднимать эту тему, чтобы не напугать ее.
Элси отрывается от экрана и подскакивает на месте.
– Можно бабушка сегодня меня причешет? – спрашивает она, дергая длинную рыжую прядь.
– Она запомнила! – польщенная, восклицает мама. Она отлично умеет плести французские косы. И вообще делать прически. А я вот не продвинулась дальше обычного «хвоста».
– И меня! – подхватывает Флосси, которой всегда хочется иметь то же, что у сестры, хотя ее волосы кудрявые и совладать с ними гораздо труднее.
– Если бабушка не против, – отвечаю им, входя в комнату и целуя их теплые щечки. Элси высыпает на пол детали головоломки и начинает спускаться; Флосси так и сидит, прижавшись к маме, с пальцем во рту. Ее взгляд прикован к телевизору.
– Я и в сад могу их отвести, если разрешишь, чтобы ты спокойно съездила за Элис, – говорит мама, отрываясь от вязания и вопросительно глядя на меня.
Я понимаю, что она не может дождаться, когда Элис вернется домой, но каждый раз, когда я думаю об этом, мне становится не по себе. Не то чтобы я против приезда Элис – нет, конечно; просто я чувствую себя такой беспомощной! Я никогда не отличалась разговорчивостью и вечно опасалась сказать что-нибудь не то.
– Хорошо, – говорю я, потуже заворачиваясь в халат. – Если ты уверена. – Понижаю голос, как будто для того, чтобы не потревожить дочерей. – Только… будь внимательна, хорошо? Не позволяй им убегать вперед и все такое…
По взгляду мамы видно, что мои слова ее задели.
– Конечно. Я с них глаз не спущу.
Мне хочется себя ударить. Теперь она думает, что я не доверяю ей из-за того, что случилось с Холли.
– Я не имела в виду… – Я запинаюсь, не зная, как оправдаться. Вообще-то это и правда из-за Холли. Ее призрак преследует меня повсюду, напоминая о худшем, что может произойти. Однако дело еще и в записке, и в нападении, и в чьем-то желании мне навредить.
– Я понимаю, – говорит мама, и ее лицо смягчается. – А теперь иди и позавтракай. Если будешь заваривать чай, сделай и мне чашечку.
Я признательно улыбаюсь ей и закрываю за собой дверь. Замечательно получить помощь с близнецами – особенно с учетом обстоятельств.
Арон сидит за кухонным столом, прихлебывая кофе, с телефоном в руке.
– Заварил тебе чай. – Он указывает на кружку, стоящую на столешнице рядом с чайником.
Я помню, как Арон обустраивал эту кухню. Я тогда была беременна, и у нас не хватало денег заменить мебель целиком, поэтому он оставил ящики, но купил новые дверцы в хозяйственном магазине и своими руками сделал столешницу из мясницкого прилавка, который нашел на «Ибэе». Кухня преобразилась, и я была ужасно рада, что у меня такой рукастый муж. У многих моих подруг вторые половинки даже картину на стену повесить не могли. Я смотрю на Арона – на его нахмуренные брови и золотисто-каштановые волосы, падающие на лоб, – пока он занят телефоном. Наверняка читает свою любимую ветку на «Реддите» про «Астон Виллу»[3]. Я думаю о том, что не должна была сердиться на него за то, что он задержался вчера: что такого, если мужчине нравится время от времени заглядывать в паб? Такая уж у него привычка. Таков он сам. Бывает ведь гораздо хуже. Донна с работы рассказывала, что порвала с парнем, потому что по ночам он резался в «Колл оф дьюти», не мог с утра проснуться на работу и его уволили. Моя школьная подруга Лейла говорит, ее муж настолько увлекся порнографией, что предпочитает мастурбировать, а не заниматься сексом с ней…
Я думаю о Кайле, который умер в этом доме. О моей сестре, пережившей страшную травму, физическую и духовную. Она бы все отдала, чтобы ее муж сидел сейчас за этим столом и читал «Реддит». И даже смотрел порно. Лишь бы он был жив.
– Я никогда не смогу забыть, что Кайл погиб тут, – говорю я, грея ладони о кружку с чаем и глядя в окно на сад. Утро пасмурное, солнце еще не вышло, и деревья вдалеке прячутся в густом тумане.
Арон поднимает голову – на лице у него неприкрытый ужас.
– Таш, бога ради!
Я смотрю ему в глаза.
– Да, не смогу. А ты? – Я стараюсь поменьше об этом говорить, потому что Арон не верит в сверхъестественное, но мне нравится думать, что есть жизнь после смерти, – особенно после того, как умер папа. Что, если дух Кайла до сих пор тут и не может никуда отлететь после такой внезапной и трагической гибели?
Снова перевожу взгляд на сад.
– Ты не должна об этом думать, потому что сейчас мы не можем позволить себе переезд, – вторгается в мои мрачные мысли голос Арона. – У нас нет другого выбора, кроме как жить здесь и дальше. Полиция скоро поймает того, кто это сделал. Очень надеюсь, что записка – просто жестокая злая шутка и что она никак не связана с тем, что произошло… – Он встает и одним глотком допивает свой кофе. – Мне пора.
Арон ставит пустую кружку в раковину; я ставлю рядом свою и начинаю готовить чай для мамы. Он целует меня в висок.
– Увидимся позже. Пойду попрощаюсь с твоей мамой и с девочками. Передай от меня привет Элис. Перекушу сэндвичем по пути в мастерскую.
С этими словами Арон уходит.
Элис стоит на тротуаре перед домом и с болью на лице смотрит на машину Кайла. Из ее губ вырывается тихое «ох», и она прижимает руки к животу.
– Мне очень жаль, – говорю я ей из-за спины. – Мы не знали, что с ней делать. Не смогли найти ключи. Наверное, они у полицейских. Им ведь и машину пришлось обыскать…
Элис выглядит совершенно потерянной в своей блузке и джинсах, которые я впопыхах схватила с вешалок в гардеробе. Она поеживается; ветер гуляет по нашим щиколоткам, и я понимаю, что следовало привезти ей куртку. К счастью, мама сбегает к нам с крыльца – она выскочила наружу, как только я подъехала, – и набрасывает на плечи Элис свой темно-синий кардиган.
– Он так любил свою машину, – говорит сестра со слезами в голосе. – Но цвет, конечно, просто кошмарный.
Мы с мамой переглядываемся над ее головой.
– Да, пожалуй, слишком яркий, – тактично соглашается мама. – Пойдем-ка скорее в дом. Я поставила чайник. Таша купила твое любимое печенье.
Наш дом выглядит серым и унылым на фоне белесого неба. Мама ведет Элис к крыльцу, но та внезапно замирает, зажав ладонью рот и дрожа всем телом.
– Кажется, я не смогу…
Я бросаю на маму перепуганный взгляд. Может, все-таки стоило снять для нее номер в отеле?
– Тебе необязательно заходить, – ласково шепчет мама, обнимая Элис за плечи. – Хочешь, я проверю, есть ли комнаты в «Грейндже»?
«Грейндж» – единственный отель в Чу-Нортоне.
Элис делает глубокий вдох и зажмуривается. Когда я забирала ее из госпиталя, медсестра дала мне лекарства и рассказала, как их принимать. Среди болеутоляющих я заметила еще и успокоительное. Наверняка ей уже дали его утром – реакции у Элис немного замедленные, и двигается она неловко. Сестра цепляется за калитку; костяшки ее пальцев белые, и кажется, она вот-вот лишится чувств.
Мама прищуривается на меня, словно это моя вина, а потом снова обращается к Элис:
– Дорогая, так что, поедем в «Грейндж»?
Элис открывает глаза. У нее по щекам катятся слезы, и мое сердце переворачивается. Теперь я ненавижу свой дом за то, что он причиняет сестре такую боль. Она коротко мотает головой, потом трогает повязку и морщится.
– Нельзя откладывать это вечно. Я должна это сделать. Должна посмотреть правде в глаза.
– У тебя будет на это время, когда ты немного наберешься сил, – говорит мама, отрывая руку Элис от калитки и сжимая ее в своих. – Поедем в «Грейндж». Можем занять одну комнату. Всего на пару дней…
Я знаю, что это эгоистично, знаю – но не могу не чувствовать себя лишней, как обычно, когда мы втроем оказываемся вместе.
Элис отступает от калитки и знакомым движением задирает подбородок. Она всегда так делала, когда ей приходилось превозмогать себя: в первый день в школе, уезжая в университет, на похоронах отца…
– Я должна это сделать, – говорит Элис. – Я хочу быть с вами. С моими племянницами. Мне надо отвлечься. Чем я буду заниматься в отеле? Лежать весь день в кровати и вспоминать… Ну нет!
– Если ты уверена, – мягко говорит мама.
– Уверена.
Элис берет маму под руку, и я следую за ними по дорожке к крыльцу. Я впечатлена ее силой. Она решительно вступает в холл, и ее взгляд сразу устремляется к гостиной, но мама ведет ее на кухню, где сестра оседает на стул, как будто у нее подкосились ноги. Ее глаза опять наполняются слезами, но она молчит, а мама суетится вокруг нее, наливая чай и выкладывая печенья с кремом – ее любимые («Данкинс» нравятся мне куда больше всякой дорогущей фигни», – часто говорит она) – на тарелку.
– Ну вот, держи, – говорит мама, ставя тарелку перед Элис, но она не прикасается к печеньям: просто сидит, уставившись в пространство расфокусированным взглядом.
Перед отъездом в госпиталь я рассказала маме про записку, но у нас не было возможности как следует это обсудить, а сейчас мне не хочется заговаривать о ней, чтобы Элис не разволновалась.
– Нам надо кому-нибудь позвонить? – спрашивает мама, присаживаясь напротив нее. – Что насчет семьи Кайла?
Элис смотрит на свои руки. Ее ногти, обычно такие безупречные, сейчас обкусаны до мяса.
– Его семьей была я. Родители Кайла давно умерли. Я вам говорила…
– Знаю, дорогая. Знаю. Но может, у него были братья или сестры? Другая родня?
– Нет. Кайл – единственный ребенок. И он никогда не упоминал о дядях, тетях или кузенах. Если они у него есть, он никогда с ними не встречался.
Я тоже сажусь и отпиваю чай, который тяжело плюхается мне в желудок. Ощущаю мучительную беспомощность и изо всех сил пытаюсь сообразить, как могу помочь сестре.
– Может, позвонить тебе на работу? Объяснить, что произошло?
Она качает головой.
– Я уже попросила Элен, мою подругу, это сделать.
Элен я помню – они с Элис дружат с университета. Вся такая решительная, целеустремленная. Выросла в каком-то поместье, занималась верховой ездой. Я всегда чувствовала себя с ней не в своей тарелке, к тому же у нее такой громкий, уверенный голос…
– А друзьям Кайла?
Элис принимается грызть ногти.
– Элен им сообщила. Поговорила с Уиллом. Он – один из ближайших друзей. Уилл сказал, он даст знать остальным. Я… я не могу этим заниматься.
– Что-нибудь еще? – спрашивает мама.
На мой взгляд, еще слишком рано задавать вопросы про похороны или о том, когда тело Кайла отдадут для погребения, поэтому я молчу.
– Не сейчас! – выкрикивает Элис и сразу извиняется за свою вспышку.
Мама гладит ее по руке и говорит не волноваться, а потом, решив, очевидно, что лучше немного развлечь Элис, чем бомбардировать ее вопросами, начинает рассказывать про свою художественную группу во Франции. Элис безучастно смотрит в стол, держа в ладонях кружку. Она продолжает молчать и после того, как мама заканчивает свою историю, и мама бросает на меня паникующий взгляд – мол, теперь твоя очередь.
Я макаю печенье в чай и начинаю болтать про Элси и Флосси: про их «чудесный детский садик», где им так нравится. Элис поднимает голову и сосредотачивает на мне взгляд – кажется, она заинтересовалась. Отпивает наконец-то свой чай, и ее глаза немного оживляются, когда я дохожу до случая с Элси и тюбиком краски.
– В ту последнюю ночь… – говорит она, и ее голос садится. – Мы убирали за девочками, и Кайл испачкал пальцы краской… – Уголки ее губ чуть приподнимаются в улыбке. – В тот момент я почувствовала такую близость к нему! Он был так добр с малышками… – Ее зеленые глаза останавливаются на мне. – Прости, что вам пришлось прервать романтический отпуск.
– Ох, Элис, ты ни в чем не виновата. Если кто и виноват, так это я…
Мама бросает на меня предостерегающий взгляд.
Элис хмурится.
– Ты о чем?
– Если б мы не затеяли этот обмен жизнями…
– Даже не думай, – говорит Элис, выпрямляя спину. Отпивает чай, по-прежнему не сводя с меня глаз. – Как ваша поездка в Венецию? Надеюсь, вам удалось хоть немного возродить прежнюю магию, хоть вы и пробыли там недолго… Чем занимались в свою годовщину?
Не задумываясь, я отвечаю:
– Ну, все началось весьма романтично…
А потом рассказываю ей про ливень и про то, как мы заблудились.
– Там такое бывает. Мы с Кайлом туда постоянно приезжаем – и все равно порой теряемся.
У нее дрожит подбородок, и я торопливо вступаю опять.
– А потом случилось кое-что очень страшное. За нами погнался мужчина с ножом.
– Что? – хором восклицают мама и Элис. Я так обрадована тем, что мне удалось ненадолго отвлечь сестру, что продолжаю описывать тот вечер: как незнакомец преследовал нас в толпе и как нам удалось оторваться от него.
Когда я заканчиваю, у мамы такой вид, будто она сейчас упадет в обморок, а Элис таращится на меня перепуганными глазами. Я понимаю, что зашла слишком далеко, и немедленно об этом жалею.
– Какой ужас! – говорит мама, прикладывая ладонь к горлу. – Арону нельзя было уводить тебя с центральных улиц.
Впервые в жизни я слышу, чтобы моя мама критиковала Арона. Обычно она обращается с ним как с сыном, которого у нее никогда не было.
Пытаюсь оправдать мужа:
– Он же не знал! И потом, мы довольно быстро вернулись на главную улицу… Мужчина что-то сказал нам по-итальянски, мы потом перевели – это означало «за тобой должок».
– Погоди, что? – вскидывается Элис. – Почему он так сказал?
– Понятия не имею. – Я не могу заставить себя признаться ей, что, по мнению Арона, на нас напали, потому что на мне была ее дорогая одежда и дизайнерская сумочка.
Элис пристально на меня смотрит, прищурив глаза. Повязка доходит ей почти до бровей, отчего взгляд сестры кажется суровым. Она трогает пальцами висок:
– Если вы не против, я пойду прилягу. У меня раскалывается голова, а эти обезболивающие совсем не помогают…
Я встаю.
– Конечно. Мама присмотрит за девочками, чтобы они тебе не мешали. А я поднимусь с тобой. – Я понимаю, что ей будет тяжело опять оказаться в комнате, где они в последний раз спали с Кайлом.
– Нет. – Элис поднимает руку, останавливая меня. – Я хочу немного побыть одна. Я… со мной все будет в порядке.
Мама тоже встает.
– Если что-нибудь понадобится, сразу дай нам знать.
А потом мы смотрим, как Элис выходит из комнаты, и чувствуем себя глубоко, бесконечно беспомощными.