Не могу заставить себя сказать маме про записку. Ни ей, ни Элис. По крайней мере, пока. До разговора с полицией. Я пробовала дозвониться до констебля Джонс, но линия переключалась на автоответчик, а потом мне пришлось поехать за мамой в аэропорт, и Арон сказал, что сам позвонит.
Мама заходит в палату и замирает, театральным жестом прижав руку к груди. Возле постели Элис я вижу ту же женщину-детектива, с которой разговаривала у Вив.
– Кто это? – спрашивает мама с широко распахнутыми глазами.
– Констебль Хлои Джонс, – отвечаю я. – Она допрашивала нас с Ароном вчера. Наверное, берет у Элис показания.
Мама неодобрительно поджимает губы.
– Это не может подождать? Элис нужен отдых.
– Полицейские просто делают свою работу, мам. Им надо поймать убийцу.
– Но ты только представь, каково Элис снова проходить через такое!
Прежде чем я успеваю ответить, констебль Джонс встает, и мама бросается к постели Элис. У меня на глазах моя сильная, независимая сестра падает ей в объятия и рыдает у мамы на плече. Констебль Джонс смущенно отводит взгляд. У нее в руке пробирка в полиэтиленовом пакете – такие же были у криминалиста, который брал у нас образцы ДНК. Наверное, она взяла образец и у Элис. У меня ноет сердце от чувства вины. Как я буду с этим жить? Кто-то хотел навредить мне, хоть я и не знаю, кто и почему, а пострадали Элис с Кайлом… Вспоминаю слова мамы о том, что Элис казалось, будто за ними следят. Это было вечером воскресенья. Нападение произошло в ночь на понедельник. Тот, кто следил за домом, мог решить, что внутри мы с Ароном, а не Элис и Кайл.
Я вижу перед собой Арона в ту ночь в Венеции, когда мы попали в грозу. Он был такой красивый с мокрыми встрепанными волосами и каплями дождя на лице! Я тогда ясно почувствовала, что мы заново влюбляемся друг в друга. Он неидеален, и у нас есть свои проблемы, но я его люблю. Это его могли убить в ту ночь… Чувство вины снова поглощает меня с головой. Одна вина накладывается на другую.
Жизнь так коротка… Так чертовски коротка!
Констебль Джонс подходит ко мне, так и застрявшей в дверях.
– Здравствуйте, – говорит она, заталкивая блокнот в карман шерстяного пальто. В больнице тепло, и разноцветный шарф болтается у нее на руке. Она косится на Элис, которая продолжает рыдать в маминых объятиях.
– Я искренне сожалею насчет Кайла, – продолжает констебль. – Хотела напомнить, что, как офицер по связи с семьей, я всегда готова прийти вам или Элис на помощь. Пресса наверняка будет вам надоедать, но я бы посоветовала вам ни с кем не обсуждать то, что случилось.
Я испытываю одновременно облегчение и признательность.
– Спасибо, – отвечаю ей.
Записка, полученная утром, до сих пор беспокоит меня, а это отличная возможность рассказать про нее.
– Можно с вами переговорить? – спрашиваю констебля. – Только отдам это Элис. – Поднимаю вверх оранжевый бумажный пакет из «Сейлсбери» со сменой одежды и мобильным телефоном.
Констебль тепло улыбается мне.
– Конечно. Я подожду вас в коридоре.
Я наскоро обнимаю Элис и отдаю ей пакет, а потом оставляю их с мамой. Констебль Джонс встречает меня в коридоре, и мы идем в холл. По пути я рассказываю ей о записке.
– Не знаю, сообщил вам уже Арон о ней или нет…
Она качает головой.
– Я впервые об этом слышу. Записка у вас с собой?
Мы подходим к кофейне; лицо у констебля серьезное, и я впервые понимаю, что за ее дружественной улыбкой и теплыми карими глазами таится стальной стержень.
Я качаю головой.
– Она у Арона. Я… если честно, я боюсь. Если я была мишенью, то что, если этот человек к нам вернется?
– Вы сменили замки?
Я киваю.
– И Арон установил камеру наблюдения на заднем дворе.
– Очень хорошо. Полицейские пока все время рядом – нам надо опросить соседей и собрать информацию. Если вам так будет спокойнее, я договорюсь, чтобы патрульные почаще объезжали улицу и присматривали за вашим домом. Или можем переселить вас во временное жилье.
Я не хочу срывать девочек с места и тревожить их. Мама поживет у нас, да и Элис завтра возвращается домой, так что всё в порядке.
– Патрульных будет достаточно, – отвечаю я.
– Считайте, уже сделано. Если возникнут еще какие-то сомнения, сразу звоните мне, хорошо? И обязательно передайте нам записку.
Я опять киваю. Она заказывает нам обеим капучино, а потом оставляет меня за столиком, прощается и направляется к выходу. Глядя ей вслед – в одной руке констебль держит стакан с кофе, а другой прижимает к уху мобильный телефон, – я понимаю, что она мне нравится. Мое девятнадцатилетнее «я» было бы в полном шоке.
Я отпиваю кофе; телефон лежит на столике передо мной. В холле необычно тихо – лишь несколько человек сидят за столиками, что-то читая или глядя в мобильники. Рядом со мной уборщица протирает шваброй пол. Я решаю позвонить Арону, прежде чем возвращаться в палату к Элис. Он не отвечает, и я набираю короткое сообщение: «Встретилась в больнице с констеблем Джонс, рассказала про записку. Она хочет поскорее ее увидеть; может, ты занесешь ее в участок? Целую».
Несколько минут смотрю на экран, ожидая увидеть три точки, означающие, что Арон набирает ответ. Ничего не происходит.
Мне было трудно скрыть беспокойство насчет записки от мамы. Я никогда не умела притворяться. Или «держать лицо», как мама это называет. В отличие от Элис. Подростками мы могли ссориться – пусть и нечасто, но если в этот момент к нам подходил кто-нибудь из подруг или мимо шел взрослый, знакомый с нашими родителями, она немедленно включала свой шарм. Я же до сих пор считаюсь грубиянкой, не умеющей держать себя в руках. Знаю, мама догадалась, что меня что-то беспокоит помимо состояния Элис, но, к счастью, допытываться она не стала. Я люблю маму, конечно, люблю, но мы никогда не были особенно близки. Мне всегда казалось, что она ближе с Элис. Они обсуждают какие-то романы и старые фильмы, которые мне совсем не интересны. Я предпочла бы посмотреть тру-крайм-документалку или послушать подкаст, лишь бы не читать, а если уж читать, то автобиографию какого-нибудь рок-музыканта.
Никогда толком не понимала, кто я такая. Думаю, это всегда было моей проблемой – пока не родились близнецы и я не стала матерью. Это немного меня приземлило. До того я никак не могла найти свое место в мире. Я не была умной и амбициозной, как Элис, или начитанной и практичной, как мама, или преданной своему делу, как отец. А ведь даже у Арона есть увлечение – пускай и такое скучное, как машины.
Я уже обустроила для Элис комнату, где она поселится после выписки. Двуспальную кровать ей придется делить с мамой, если та, конечно, не захочет спать на надувном матрасе в комнате девочек, в чем я сильно сомневаюсь. Уже не в первый раз я жалею, что дом у нас совсем небольшой.
Допиваю свой кофе, а потом иду назад в палату, к Элис.
Мама уныло сидит на пассажирском кресле, когда, спустя несколько часов, мы въезжаем к нам во двор. Она не шевелится, держа ладонь на своем золотом медальоне, который отец подарил ей как-то на день рождения, с фотографией – там я, Элис и Холли. Она никогда его не снимает.
– Это место, – вздыхает мама.
Сначала я думаю, что она говорит о моем доме, но потом становится ясно, что мама имеет в виду Чу-Нортон вообще. До маминого переезда во Францию мои родители прожили здесь почти сорок лет. Они выросли в Бристоле, но, поженившись, решили переехать в местечко потише. Я знаю, что перед ней проносятся воспоминания – об отце и, вероятно, о Холли. Я была слишком маленькой, когда она пропала, чтобы запомнить мою младшую сестру. Сохранились лишь обрывочные картинки: мобиль-слоник у Холли над кроваткой, ее пушистые светлые волосы, про которые мама часто говорила, что они совсем не такие, как у нас с Элис, мы ведь обе рыжие. Ее беззубая улыбка, рисунок розовой собачки на упаковке подгузников… В спальне Холли долго ничего не менялось, пока однажды, когда мне было восемь, я, вернувшись домой, не обнаружила папу стоящим на стремянке: он перекрашивал стены из розового цвета в мятный. Папа сказал, что теперь это моя комната и мне больше не придется делить спальню с Элис. Я едва удержалась, чтобы не сказать ему, что предпочла бы лимонный цвет, но мне было ясно, что сейчас не время.
Исчезновение Холли оставило глубокий след на жизни нашей семьи, но только с рождением близняшек я поняла, насколько жутким и трагическим оно было для наших родителей. Родив Элси и Флосси, я стала более чуткой к чужим страданиям, и сейчас у меня сердце разрывается при взгляде на маму. Хочется взять ее за руку, обнять, но это для меня нехарактерно – разве что с моими детьми, поэтому я колеблюсь, а потом становится слишком поздно: мама берется за ручку двери и выходит на площадку перед гаражом.
– Чей это оранжевый спорткар? – спрашивает она, когда я тоже вылезаю.
– Кайла. – Наверное, теперь он принадлежит Элис, но я этого не говорю.
Никто в семье, за исключением Элис, до конца не знает масштабов богатства Кайла. Вроде бы он унаследовал деньги от родителей после их смерти десять или пятнадцать лет назад, а потом открыл свою техническую фирму. Я знаю, что он изобрел какое-то устройство, связанное со здоровьем, которое обещало наделать много шуму. Элис пыталась объяснить нам с Ароном, в чем там суть, но бросила, увидев, что мы уже отвлеклись и не слушаем, потому что ничего не поняли. Я толком не понимаю даже, в чем заключается работа самой Элис, – знаю только, что она как-то связана с вирусами. Или с опухолями… В общем, с клетками. Она изучала биохимию в Оксфорде и получила докторскую степень. А еще сделала великолепную карьеру в престижной фармацевтической компании, получает огромную зарплату и вышла замуж за Кайла, который очень богат. Был богат… Был, был, был, был, был. Никогда я не привыкну говорить о нем в прошедшем времени.
Мама окидывает машину взглядом и морщит нос.
– Слишком претенциозная, – бормочет она. Потом, наверное, вспоминает, что ее зятя больше нет в живых, и заливается краской. – Я имела в виду… она не в моем вкусе, но…
– Все в порядке, мам. Я понимаю, о чем ты. – Как и я, мама подразумевает под «дорогой машиной» «БМВ» или «Мерседес». «Макларен» для нас чересчур. Я не осмеливаюсь сказать ей, сколько он может стоить; да и сама об этом знаю лишь потому, что Арон мне сказал. Мама никогда не была материалисткой, и она по природе экономная, хоть и не живет в нужде. У нее очень женственный стиль, она всегда отлично выглядит, предпочитает джинсам длинные юбки, но я знаю, что ее одежда недорогая. Бо́льшую часть своих вещей она носит уже много лет. Такова ее философия – никакой «быстрой моды». Она не водит машину, но если б водила, наверняка это было бы что-нибудь старое вроде моей «Хонды».
Ее глаза наполняются слезами.
– Бедняжка Элис! – говорит она, сжимая свой медальон, и я киваю с комом в горле.
Мы входим в дом, и девочки бросаются к нам, шлепая босыми ножками по дощатому полу. Они в ночных рубашках, и их волосы пахнут шампунем. Я удивлена, что Арон сам, без меня, искупал их, но тут вижу за их спинами Вив с радостной улыбкой на лице.
– Бабушка! – кричат девчонки, врезаясь в мою маму, и она хватает их в объятия и целует во влажные волосы. Они всегда называют ее бабушкой, а Вив – бабулей, как и другие ее внуки.
Я закрываю за собой входную дверь, но коридор слишком узкий, чтобы все мы могли разойтись. Смотрю, как Элси и Флосси берут мою маму за обе руки и почти тащат в гостиную.
– Привет, Вив, – говорит она, обращаясь к свекрови через плечо. Вив кивает ей; улыбка застыла на ее губах. Они видятся впервые за несколько лет, но нет ни объятий, ни даже короткого разговора. Мама и Вив не дружат, хотя прожили много лет в одной деревне, а мы с Ароном женаты. С другой стороны, они совсем разные – так что ничего удивительного. Моя мама тонкая, сентиментальная, с мягкими манерами, безупречно вежливая со всеми, вне зависимости от того, заслуживают они этой вежливости или нет. Вив, наоборот, громогласная и прямолинейная. Обе они из рабочих семей, и хотя мама ушла на пенсию, прежде чем переехать во Францию, Вив продолжает выходить на смену-другую барменшей в «Рабочую лошадку». Арон шутит, что из-за нее у него такая любовь к пабам: он обязательно заглядывает туда по воскресеньям, когда Вив за стойкой. Но я ощущаю за их сдержанностью некоторую конкуренцию, которая и вызывает неловкость. Наверное, свою роль играет и то, что мама переехала во Францию, и Вив занимает в жизни внучек более важное место. Я уже замечала, что, когда мама гостит у нас, Вив старается держаться в стороне.
– Я, пожалуй, пойду, – говорит свекровь, снимая с вешалки свою коричневую кожаную куртку и набрасывая ее поверх клетчатой рубашки.
– Спасибо, Вив, – говорю я, и она легко взмахивает рукой, словно благодарить не за что. – А где Арон?
– О, ему понадобилось отойти. Я сказала, что пока посижу с девочками.
– Ты не обязана…
– Да брось, мне это в радость. – Она широко улыбается и отбрасывает с глаз челку. – Скоро увидимся, утенок.
– Не торопись так! Я собираюсь заказать доставку; может, останешься?
Она останавливается, но потом отвечает:
– Нет, я пойду. Фредди Меркьюри и так слишком долго сидит один. Но спасибо за приглашение.
Затем надевает свою сумку через плечо, посылает мне воздушный поцелуй и выходит на крыльцо. Я смотрю, как она спускается по ступенькам на дорожку.
Я уже собираюсь закрыть дверь, когда вижу, что Вив оглядывается на наш дом, и от тени враждебности на ее лице у меня сжимается сердце.
Потом она разворачивается и почти выбегает на улицу.