Теперь мы почти всегда молчим. После первого избиения мы пытались переговариваться, чтобы поддержать дух, но это стало слишком тяжело. Стоило нам заговорить, как всё становилось только хуже.

Я так давно не слышала их голосов, что гадаю — здесь ли они вообще.

Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю; разум уносит меня в прошлое. Мы с Сайфой сидим на её крыльце в сумерках, зная, что скоро нас позовут домой. Ночь Звездогляда — одна из немногих ночей в году, когда люди решаются рискнуть и выйти под взор драконов… просто чтобы увидеть сияющие звезды. Я пытаюсь вдохнуть этот момент целиком — свежий, колючий воздух, запах жаркого, аромат печёной тыквы, которая медленно томится в печи. Цельная картина из запахов.

А затем… аромат становится едким.

То, что когда-то было прекрасным, начинает плавиться передо мной, как перегретый воск. Цвета расплываются, ударяя по чувствам. Что-то копошится у меня на языке, и я бросаюсь это выплюнуть. На пол падает длинная многоножка. Я кашляю, и клянусь, за ней следует другое длинное насекомое.

Я вскрикиваю, но в мгновение ока они исчезают — их никогда не было на самом деле.

Запах паров зелёного дракона подкрался к нам так медленно, что никто не заметил, пока не стало слишком, слишком поздно.

…

Мы тонем в неумолимых видениях.

И я узнаю кое-что новое.

Есть предел тому, сколько раз ты можешь смотреть, как вороны выклевывают глаза твоим любимым, или чувствовать жар драконьего дыхания, превращающего тебя в обугленную оболочку, прежде чем ты перестанешь кричать.

…

Я просыпаюсь от содрогающихся вдохов и тихого плача, доносящегося из клетки Сайфы. В комнате по-прежнему нет ни лучика света. Я перекатываюсь на бок, глядя туда, где, как я знаю, находится она.

Будь то страх или истощение, я не окликаю её сразу. И мгновенно ненавижу себя за это. Я не могу позволить им победить — позволить им забрать меня у людей, которые значат для меня больше всего. Не могу позволить им взять моё сердце и душу и раздавить их кулаками и бесконечным натиском.

— Сайфа. — Мой голос больше похож на хрип, слабый и тонкий. Я сама на себя не похожа. Пытаюсь откашляться. Качеству голоса это помогает мало, но я выкрикиваю громче: — Сайфа!

Всхлипы затихают. — Изола?

— Да. Я здесь. — Каждую секунду мечтаю быть ближе, иметь возможность сжать руку подруги.

— Откуда мне знать, что это ты?

Сердце щемит от этого вопроса; я слишком хорошо понимаю, откуда он взялся. Знаю, как её истязали галлюцинации. Часть меня даже сомневается в том, что этот момент в вечной тьме реален. — Это я.

— Откуда мне знать? — повторяет она, уже более лихорадочно.

— Даже… Даже если это не я. Даже если всё это нереально. Значит, во мне есть часть тебя, которая пытается помочь. В твоём разуме живет Изола, которая пытается тебя защитить.

Она издаёт стон, переходящий в хныканье, а затем в приглушённые рыдания. — Я больше не могу.

— Можешь, — настаиваю я. — Ты не позволишь им победить. Потому что тебя пригласят в Милосердие, вместе со мной, и мы будем вдвоем патрулировать Стену.

— Мы все пойдём вместе, — вступает Лукан. Его голос стал гравийным от криков. — Мы покажем им, что мы не драконы. Мы — те, кого драконы должны бояться.

Я просовываю руку сквозь прутья клетки, хотя знаю, что они слишком далеко, чтобы дотронуться. Я представляю, как они тянутся ко мне в ответ. Я не слышала их движений, но внутренним взором вижу, как их пальцы замирают в дюйме от моих.

— Так холодно, — шепчет Сайфа. В её голосе больше нет страха. Только усталость. Почему-то это хуже любого другого варианта.

Её тело впадает в шок. Или её разум отступает от реальности. В любом случае… я не могу позволить ей уйти.

— Думай о Стене, Сайфа. Думай о том, как мы с тобой идем по бастионам, — приказываю я.

— Там тепло? — вопрос звучит так крошечно.

— Уверена, что да. Это самое высокое место в Вингуарде, там никогда не бывает тени.

— Звучит… хорошо…

Мне кажется, я слышу, как её зубы стучат между словами. — Это будет лишь одно из множества дел, которые мы сделаем вместе. Так что ты должна выдержать, хорошо?

Ответа нет.

— Сайфа?

Долгая пауза, во время которой я задерживаю дыхание. Наконец: — Да?

— Обещай мне, что выдержишь?

— Ты всё ещё со мной? — спрашивает она.

— Всегда, — отвечаю я.

— Ты всегда будешь со мной?

— Я никогда не покину тебя, — клянусь я.

— Тогда обещаю.

…

Наконец-то появляется свет. Из того, что казалось бесконечной ночью, мы переходим в резкий, слепящий, неумолимый свет. Он высвечивает наши избитые тела, запятнанный пол клеток и инквизиторов, выстроившихся вдоль стен точно так же, как и в тот миг, когда огни погасли.

Всё это кажется лишь дурным сном.

Входит прелат, её капюшон нависает низко, скрывая лицо. Я узнаю её по походке. Я уже никогда ничего о ней не забуду.

Её, как обычно, сопровождают двое других инквизиторов. Интересно, боится ли она, что мы набросимся на неё, стоит ей отпереть клетки? Будь я на её месте, я бы опасалась.

Я стою в центре своей темницы и молчу, впиваясь взглядом в то место, где, по моим прикидкам, должны быть её глаза в тени плаща. Она даже не поднимает головы и не вскидывает подбородок, когда поворачивает ключ и открывает мою дверь. Интересно, боится ли она встретиться со мной взглядом? Драконье пламя… надеюсь, что так.

Затем она идёт отпирать клетку Лукана. Следом — Сайфы. Мы не шевелимся.

— Жилой корпус снова открыт, — произносит она просто. — Записи подтверждают, что никто из вас не поддался проклятию. — В её тоне снова слышится разочарование. — Вечером в трапезной будет еда, на ночь вы можете вернуться в свои комнаты. — Она указывает на далёкую лестницу. — Завтра утром состоится финальное испытание, поэтому советую вам набраться сил.

Никто из нас не двигается сразу. Это похоже на очередную ловушку.

Я первой делаю шаг вперёд. Я выхожу из клетки, и никто из инквизиторов не преграждает мне путь.

— Сайфа, Лукан, идёмте.

Мы втроем выходим вместе.

Всё это время я обвожу взглядом инквизиторов. Может, в этом месте есть нечто большее, чем попытки вытянуть из нас проклятие. Может, это место — горнило, в котором проверяют нашу закалку. Смотрят, кто выстоит под этим жаром, а кто сломается. После ям разделки, издевательств викария, Источника, судилища… я уже не та девчонка, что вошла сюда. Я — нечто большее.

Нечто куда более страшное.

В конце концов, чтобы убивать монстров, нужны другие монстры. И именно в него они меня превратили.

Глава 55

Мы спим в комнате Сайфы втроём, как и прежде. Отчасти по привычке, отчасти потому, что, как мне кажется, никто из нас не вынесет одиночества. Сайфа занимает свою кровать, свернувшись в клубок. Я устраиваюсь на матрасе на полу.

Лукан сворачивается позади меня, мы соприкасаемся спинами. Рука Сайфы свисает с края кровати, и я сжимаю её подрагивающие пальцы. Именно так я понимаю, когда она уходит.

Дверь уборной в конце коридора как раз закрывается, когда я выхожу из комнаты. Я иду следом за ней.

Положив руку на дверь, я замираю, услышав звук её рвотных позывов. Сначала я хочу оставить её одну. Но потом передумываю.

Я толкаю дверь. Сайфа вцепилась в край унитаза, её костяшки побелели. Тело содрогается. Она сглатывает рыдания так же, как сглатывает желчь; большая часть её ужина уже вышла наружу.

В тот миг, когда мои ладони ложатся ей на плечи, она вздрагивает и оборачивается, почти заваливаясь назад и замахиваясь для удара. Я без труда перехватываю её запястья. Наши взгляды встречаются.

— Это я, — говорю я.

— Правда?

— Это я, — повторяю я твёрже, чем прежде.

— Откуда мне знать? — Вопрос такой же слабый и крошечный, как и она сама сейчас.

— Это реально. — Я притягиваю её к себе и обнимаю, зарываясь пальцами в её волосы. Сжимаю её так, как хотела все те ночи, пока мы были в разлуке. Пока нас пытали. — Теперь ты в безопасности.

В ответ она горько усмехается и обнимает меня. — Ты же знаешь, что это не так. Они владеют этим местом. Они здесь хозяева. И они могут делать с нами всё, что захотят.

Она права. Мне нужно было попасть сюда, чтобы это увидеть, несмотря на все предупреждения матери. В Вингуарде прощается, оправдывается или разрешается буквально всё — если заявить, что это учение Крида, защита города или действие против драконов. Они творят с нами зверства и учат нас, что это нормально. Велят смотреть в другую сторону, потому что власть имущие «всё контролируют».

Мама, ты была права с самого начала… — Всё не должно быть так, — шепчу я. Моя сильная, невозмутимая подруга теперь дрожит как осиновый лист. Её кожа влажная и холодная. — Я это исправлю.

— С-слишком всё сломано… Кое-что уже не исправить.

Не знаю, об одном ли и том же мы говорим. Я — о мире… но мне кажется, она — о самой себе.

— Давай приведём тебя в порядок и вернёмся в постель. Завтра последнее испытание, тебе нужно поспать. — Я уверена, что она начнёт возражать, но она меня удивляет и молчит.

Я помогаю ей подняться и набираю ванну. Благодаря термальным источникам горячая вода в Вингуарде — обычное дело, но после дней в клетках это кажется роскошью. Я жду снаружи, пока она моется. Затем провожаю её обратно в комнату.

Лукан не просыпается. А если и просыпается, то даёт Сайфе возможность сохранить приватность. Я помогаю подруге лечь, натягиваю одеяло до самого подбородка и глажу её по волосам.

— Знаешь, не обязательно укладывать меня, как ребёнка. — И всё же, пока она это говорит, её веки тяжелеют.

— Я забочусь о тебе как подруга, а не как о ребёнке. — Я делаю всё то, чего мне так не хватало каждую ночь в детстве, когда кожа зудела, а я боялась, что проклятие пожирает моё тело. Сейчас я этого не боюсь. Пожалуй, это единственный хороший итог Трибунала.

— Я чувствую себя такой слабой и никчёмной. — Она смеётся. Это пустой, надтреснутый звук, полный ненависти к себе и презрения. — Я думала, здесь будет легко. Ну, может, не «легко», но что не будет настолько тяжело — по крайней мере, для меня.

Я сажусь на край её кровати, пытаясь подобрать правильные слова. Кажется, что бы я ни сказала, я всегда буду оглядываться на этот момент и жалеть, что не сказала чего-то большего. Другого. Лучшего.

— Ты права; это тяжелее, чем мы думали. — Я выделяю «мы», чтобы она не чувствовала себя одинокой. — Но подумай, насколько сильнее мы станем, когда выйдем отсюда. Мы уже столкнулись с драконом лицом к лицу. Рыцари Милосердия обычно добиваются такого только к концу первого года обучения. Давай сломаемся здесь, чтобы не сломаться там.

— Если мы туда доберёмся.

— Сайфа…

— Я подслушала их, — перебивает она, и её глаза распахиваются. Холодный огонь её взгляда заставляет меня осечься. Она говорит едва слышно, почти шепотом, который едва перекрывает тихое сопение Лукана. — Инквизиторы… когда они водили меня мыться, я услышала их разговор. Они думали, я не слушаю. Они сказали, что нас отсеяли, потому что твой отец что-то сделал с сенсором, и им удалось выяснить: один из нас проклят.

У меня кровь стынет в жилах. Мой отец не сделал бы такого, если бы его не заставили. От мысли о том, что Крид мог сделать или сказать ему, чтобы он подставил меня и моих друзей под подозрение, мне хочется выйти в главный атриум и потребовать ответов.

Должен быть план. Я доверяю родителям. В этом есть какой-то смысл.

— Мой отец всегда говорил: изобретение стоит ровно столько, сколько стоит артифактор, создавший его, или материалы, из которых оно сделано. А он далеко не идеален. — Я ловлю её взгляд. — Будь у них идеальное решение — надёжный тест, чтобы вычислить проклятого, — им не пришлось бы так сильно нас мучить. Трибунала бы вообще не существовало. Они бы просто знали, кто это, совершили бы Милосердие — и дело с концом. Какую бы систему они ни использовали, она не идеальна и не защищена от ошибок.

Сайфа отводит глаза, избегая моего взгляда. Она обхватывает себя руками, вздрагивает, а затем качает головой.

— Это я. — Её слова такие же тихие и крошечные, как те, что я всегда говорила самой себе. Как тайная исповедь. Нет… скорее как смертный приговор.

— Не смей так говорить. — Я хватаю её за обе руки.

Она смотрит на меня с чистым ужасом и шепчет: — Но я чувствую это… оно движется под моей кожей. Сотрясает мои кости. Воюет внутри меня. Оно разорвёт меня на части когтями и зубами, Изола.

Я мгновенно переношусь на пол ям разделки, где викарий пропускал через меня магию. То самое чувство чего-то… чего-то прямо под кожей, пытающегося вырваться наружу.

— Мы прошли через все круги ада там, внизу. Всё, что они делали, имело одну цель — сломить нас. Но мы всё ещё здесь. Мы сильнее их. Ты сильнее.

— А если нет? — Её голос крошечный, дрожащий от того глубинного страха, который мы обе чувствуем.

Я сжимаю её ладони так крепко, что костяшки белеют. — Если тебе суждено разбиться — разбивайся. Но потом подбери один из этих острых, зазубренных осколков того, чем ты была раньше, и засунь его им так глубоко в глотки, чтобы они больше не нашли в себе голоса усомниться в тебе.

Она смотрит на меня так, будто никогда прежде не видела. — Ты будешь творить великие дела в Милосердии.

— Мы будем, — снова настаиваю я. Слабая улыбка трогает уголки её губ, и она кивает. Это лучшее, чего я могу от неё добиться, и я это знаю. — А теперь спи.

— Я попробую.

Я не выпускаю её пальцев. Я просто ложусь рядом и сжимаю их до конца ночи.

Как бы я ни понимала, что нужно использовать это время для сна, я не могу подавить чувство вины: в этом году пытки стали в разы жестче из-за меня.

Из-за того, что викарий солгал инквизиторам, чтобы оправдать эти жестокие испытания.

Что, если здесь вообще нет проклятых драконом, и всё это ложь? Рождается иная теория. Он сам об этом сказал, заставив моего отца нацелить на меня сенсор, чтобы оправдать давление. Чтобы заставить меня зачерпнуть Эфиросвет без сигила.