Рид

Я вышел из дома, прошел девять шагов, потом пришлось вернуться – забыл взять ключ. Он был похож на отмычку из старого фильма и висел на длинном шнурке на крючке в маминой комнате. Грег туда его повесил после похорон.

В нашем доме я прожил всю жизнь, но мама не всегда жила в нем. Она выросла в особняке в восточной части города, там было семь спален, пять ванных комнат, гараж на три машины и много земли. Когда мы проезжали мимо, мама говорила: «Ах, наше старое поместье». А когда возвращались в наш куда более скромный дом, она говорила: «Как пали сильные». Она слегка смеялась, но не гоготала, потому что в ее словах звучала грусть.

Наша семья, Гроувы, когда-то много чем владела в Локсбурге. У нас была химическая компания и несколько других предприятий, но они закрылись, когда закрылись угольные шахты. Мама продала большой особняк и переехала туда, где мы живем сейчас, – в крошечный домик: моя комната и старая комната Грега наверху, а мамина внизу, рядом с кухней. У нас осталось еще одно владение: склеп, который Гроувы построили еще в 1920-х годах, когда были богатые. Мама однажды сказала: «Я родилась в особняке, а когда умру, поселюсь в особняке навечно». Она имела в виду тот, что на кладбище: он вдвое больше нашего сарая на заднем дворе и сделан из камня.

Я ходил в склеп вместе с мамой. Она отпирала дверь большим ключом, и мы сидели внутри, в прохладе, и говорили папе «привет», будто он был человек, с которым можно поговорить, а не просто тело в стене. «Рид здесь, со мной, – говорила мама. – У него все хорошо. Он очень похож на тебя: такой высокий!» Потом вытирала пыль с медной таблички, на которой стояли его имя и даты рождения и смерти. За этой медной табличкой лежал папин гроб. Перед уходом мама просила меня выйти на улицу, чтобы поговорить с папой наедине. Я ходил вокруг склепа – десять шагов на десять шагов на десять шагов на десять шагов – и иногда, проходя мимо двери, слышал, как она шепчет папе, что скучает по нему, и говорит: «Присмотри за нашими мальчиками, если сможешь».

Иногда три мили от дома до кладбища мы шли пешком. По дороге почти все маму узнавали, она останавливалась поговорить, и это могло длиться часами. Если в Локсбурге не знаешь всех лично, по крайней мере, ты о них слышал, знаешь, кто из какой семьи. Даже если ты с кем-то не знаком, все равно здороваешься, и тебе отвечают, а потом спрашивают о делах и начинается разговор о погоде.

Но в этот день я шел по нашей улице к Фредерик-авеню, и несколько человек, увидев меня, вместо того чтобы поздороваться, на миг замирали, а потом молча отворачивались. Я знал, это они думают о том, что случилось с мамой. Об этом написали статью в «Локсбург лидер».

– Гребаный убийца! – крикнул кто-то из ржавого «форда», что несся по улице Мур. И высунул руку с поднятым средним пальцем. Через пару кварталов мимо проехал белый пикап, и водитель заорал:

– Кто у тебя на очереди, дегенерат?

Я шел мимо заброшенных домов, их было много. Они пугали, но так, будто это страшное тебя не касается. Как в кино – вроде и страшно, но в любую минуту можешь встать и уйти. В Локсбурге заброшенных домов полно на каждой улице; их построили, когда вовсю работали шахты и сталелитейный завод и многие переезжали сюда на заработки. А потом большинство уехало, а дома остались. Мама сказала, если придумаем, что делать с этими пустыми домами, снова станем богатыми.

Когда-то в городе жило двадцать тысяч человек, значит, пятнадцать тысяч уехали, а остальные только и говорят об отъезде. Но мне Локсбург нравится. Мне нравится, что улицы идут под прямым углом и все легко найти. Мне нравится, что основная часть города – всего три мили в ширину, это немного, так что если и заблудишься, то ненадолго. Мне нравится, как холмы на севере весной и летом зеленеют, кажутся загадочными, будто там – другой мир.

Если вернусь домой раньше Грега, он и не узнает, что я уходил, тогда, может быть, мне не придется ехать в Питтсбург и я останусь в Локсбурге с ним.

* * *

Я поднялся на крыльцо похоронного бюро Ломбарда и постучал в блестящую полированную дверь. Мне открыла миссис Ломбард и сказала: «Привет, Рид», так же любезно, как утром на похоронах, когда мистер Ломбард вкатил мамин гроб в стену рядом с папой, а миссис Ломбард стояла в задней части склепа и показывала всем, где стоять.

– Здравствуйте, миссис Ломбард.

– Что-то случилось?

– Да.

Я снял рюкзак, расстегнул его и достал куколку Мисс Молли.

– Это Мисс Молли. Мама однажды сказала мне, что хочет, чтобы Мисс Молли была с ней всегда, и Грег должен был отдать куколку Мисс Молли вам и мистеру Ломбарду, чтобы кто-то из вас положил ее маме в гроб. Но Грег забыл, поэтому я прошу вас положить Мисс Молли вместе с ней.

– Можно?.. – попросила она. Она потянулась к Мисс Молли, я догадался, что она хочет подержать ее, и передал куколку миссис Ломбард.

– Ты это сам сделал, Рид?

– Да. В третьем классе. С тех пор она с нами.

– Очень милая.

– Можно я пойду с вами, когда вы положите ее к маме? Я могу сейчас, но потом мне надо сразу домой.

Я достал старый ключ на веревочке и протянул ей.

– Это ключ от входа в склеп.

Миссис Ломбард сказала:

– Рид. Помнишь, когда мы вкатили гроб в стену? Спереди положили пластину и накрепко ее прикрутили. И сам гроб запечатан. После этого мы по закону не имеем права его открывать. Нужно разрешение суда…

Как только она начала говорить, я понял, что она скажет «нет». По голосу слышно – человек начинает вежливо и мягко, потому что хочет сказать то, что тебе неприятно. Миссис Ломбард протянула руку, положить ее мне на плечо, но я отодвинулся – не хотел, чтобы меня трогали.

– Идем в дом, Рид. Я дам тебе что-нибудь попить.

– Я не люблю заходить в чужой дом.

– Но это же еще и наша контора. Представь, что ты пришел ко мне на работу.

– Вы здесь живете?

– Да.

– Значит, это ваш дом, значит, мои слова остаются в силе.

Я был рад, что ввернул это выражение: «остаются в силе». Хорошее выражение.

Она чуть посмеялась, хотя я видел, что она старается сдержать улыбку, а потом сказала:

– Ладно. Посидим здесь.

Она села на верхнюю ступеньку крыльца, похлопала по месту рядом с собой, и я сел туда.

– Как себя чувствуешь? – спросила она.

– Не очень хорошо.

– Глупый вопрос. Конечно, не очень. Я имела в виду… ох, сама не знаю, что имела в виду. Столько лет этим занимаюсь, могла бы лучше в таких делах разбираться, верно?

Я ничего не ответил.

– Давай так, Рид: возьмем Мисс Молли и положим ее в склеп. Тогда она будет рядом с мамой.

– Нет, – возразил я. – Я хочу не этого. И мама хотела не этого.

Мы долго так просидели. Я немного покачивался, чтобы чувствовать себя лучше.

Миссис Ломбард было примерно столько лет, сколько маме, но она была гораздо худее, и волосы у нее седые, а у мамы – каштановые. И мама была толстой. В этом слове ничего плохого нет, мама сама так о себе говорила.

Миссис Ломбард сказала:

– Рид. Может быть, ты хочешь сделать это, потому что…

– Хотите спросить, чувствую ли я себя виноватым. Меня Грег так и спросил. Знаю, люди иногда не говорят, почему и зачем хотят то-то сделать. Но иногда говорят как есть. Мама попросила меня сделать это, и я обещал.

– Я тебе верю, – сказала миссис Ломбард. – Но скажи: тебе кто-нибудь говорил что-то… недоброе? О том, что случилось с твоей мамой?

Я промолчал.

– Это был несчастный случай, Рид. Ты это понимаешь?

Я понимал. Поэтому кивнул головой.

– Хорошо. Не забывай об этом. Всякое бывает. И получается, что никто не виноват…

Она остановилась. Подыскивала слова.

– Не знаю, что тебе сказать. Плохой из меня собеседник.

– Хороший, – возразил я, и так и было, иначе бы не говорил. У нее в голосе слышались заботливые нотки. Хороший собеседник – это не только тот, кто умеет найти нужные слова.

Мы сидели на ступеньках. Я смотрел вниз, на землю. Потом поднял голову: миссис Ломбард смотрела на улицу, но застывшим взглядом, то есть смотрит куда-то, но видит совсем другое. И думает о чем-то другом.

– Однажды у меня был такой же маленький мальчик, как ты. Слышал про это?

– Я не маленький мальчик.

– Да. Конечно. Я имела в виду… У меня был маленький мальчик примерно в то время, когда у твоей мамы появился ты. С разницей примерно в полгода. Вы с ним были очень похожи. Его звали Тимоти. У него тоже был вихор и волосы сзади торчали, очень симпатично.

Я ничего не сказал. Подумал, наверное, случилось что-то плохое, а я слушать и думать про плохое не люблю. И я не хотел слушать, что миссис Ломбард говорила о Тимоти. Как не хотел слышать, когда мистер Гудноу, менеджер в супермаркете, однажды рассказал, что ударил свою дочь-подростка по лицу, а потом ужасно переживал из-за этого и не знал, что на него нашло, или когда миссис Саффлаус, заместитель директора школы, говорила мне, мол, ей кажется, что у ее мужа есть другая женщина. Люди вечно хотят мне что-то рассказать, только эти рассказы почти всегда не радостные. Мама сказала, что просто я – хороший слушатель, а слушать человека – это самое приятное, что можешь для него сделать. Сказала, что иногда люди разговаривают не со мной, а сами с собой.

Еще я подозревал, что миссис Ломбард собирается сказать что-то нехорошее, потому что однажды слышал, как мама говорила о миссис Ломбард. Мол, миссис Ломбард повидала в жизни много горя и что Господь должен ее благословить.

Я сидел рядом с миссис Ломбард на ступеньках крыльца. Потом она заговорила.

– Тимоти был в том возрасте, когда человеку становится все интересно, понимаешь? Как твоему племяннику, малышу Джимми. И вот Тимоти бегал по дому, прятался и…

Миссис Ломбард сделала паузу, будто хотела подготовиться к тому, что скажет дальше. Потом продолжила:

– Однажды летом к нам в гости приехали родственники. За пару дней до этого раздвижная кухонная дверь сломалась. Она выходила на задний двор. Утром должен был приехать ремонтник, но он позвонил и сказал, что завяз на другой работе на Веррик-стрит, так что к нам приедет в другой раз. Ну, Деннис – это мистер Ломбард – достал ящик с инструментами и собрался чинить замок сам. Но тут раньше времени приехал один из родственников и захотел показать Деннису свою новую машину, а его жена попросила показать, в какой цвет я покрасила нашу спальню, потому что собиралась перекрашивать свой дом. Тут подъехали остальные, шумные, веселые, ходили по всему дому. А Деннис был на улице, в машине, и родственник стал катать его по кварталу, а другая родственница порвала платье и попросила меня помочь ей, и…

Я не смотрел на миссис Ломбард, когда она сделала паузу. Я сидел и молчал.

Потом она сказала:

– Я думала, за Тимоти присматривает Деннис. А Деннис думал, что за ним присматриваю я.

Миссис Ломбард снова посмотрела на улицу. Мы оба долгое время молчали.

– А Тимоти пошел к бассейну. И когда… прошло минут двадцать, не больше. И когда мы с Деннисом… не могли его найти… стали везде искать. Нужно всего три или четыре минуты, чтобы… и я… Не хочу вспоминать тот день. Наверное, я… в этом городе любят сплетничать. Наверное, ты слышал.

– Слышал, что случилось что-то плохое. Но не знаю, что именно.

– Тимоти больше нет, но… Господи, Рид. Я хотела тебе что-то объяснить, и, кажется, все испортила… Хочу сказать, что, когда все закончилось… нет, неправильно. Это никогда не заканчивается. Но через неделю или две мы с Деннисом стали искать виноватого. Сначала решили, что это ремонтник. Ведь появись он вовремя, ничего бы не случилось. Черт возьми, мы даже обвинили заказчика, на которого он работал, мол, если бы не его дурацкая проблема, ремонтник к нам бы не опоздал. Потом стали обвинять родственника с новой машиной – зачем приехал раньше? Потом еще кого-то, кто меня отвлек. Потом накинулись друг на друга. А в конце концов… и это самое худшее… Господи, Рид, самое худшее, когда понимаешь: виноват ты сам. И вот ты тратишь время на то, чтобы винить себя, мучиться угрызениями совести. Так и есть, Рид. Ты просто тратишь время впустую. Убиваешь на это массу времени. И может быть… если ты не извел себя вконец, вдруг понимаешь: это был несчастный случай. И винить в нем некого. И надо просто все отпустить.

Я продолжал смотреть на землю.

Миссис Ломбард сказала:

– Только легче сказать, чем сделать, знаю. Но несчастные случаи… они бывают. Однажды я слышала, как кто-то сказал: винить может только Бог и маленькие дети, возможно, так и есть. Винить… бесполезно. Это был несчастный случай. Больше сказать нечего.

Мы долго сидели так, потом я взглянул на миссис Ломбард и даже удивился – она не плакала. Наверное, слишком устала. Просто смотрела на улицу.

– Ну, Рид. Ты ведь меня понял?

– Да.

– Хорошо, – мягко сказала она. – Если тебе когда-то понадобится поговорить об этом – о чем угодно, – приходи ко мне. В любое время. Я серьезно. Можешь позвонить, если тебе так удобнее. Хорошо?

– Хорошо.

Говоря, она все время наматывала на палец бечевку от ключа, то намотает, то размотает, у нее даже палец покраснел и появились вмятины, где она сильно бечевку затягивала. Наконец она заметила, что держит в руке ключ, и передала его мне.

– Извини, что не могу помочь тебе с Мисс Молли. Может… закопаешь ее в землю рядом со склепом? Почему бы нет?

Какое-то время я молчал.

– До свидания, миссис Ломбард, – сказал я наконец и поднялся.

– Заходи, Рид, – сказала она.

Я прошел по улице шагов двадцать, оглянулся – она смотрела мне вслед, на Шейл-авеню. Увидела, что я обернулся, помахала мне рукой, я помахал в ответ.

И пошел дальше.