Карла

По дороге 211 мы подъехали к повороту на Тарп-роуд. Это окраина Локсбурга, тут всего несколько удаленных друг от друга домов. За ними дорога идет через лес и упирается в реку.

Тарп-роуд – это прямая. Билли нажал на газ, и двигатель натужно взревел. Мы старались не обращать на звук внимания, но он не исчезал.

– Это колесо, – сказал Билли.

Руль затрясло. Раздался пугающий звук: шлеп-шлеп, это громыхало севшее колесо, через открытые окна эхо било нам по ушам.

– Ч-что за шутки, – сказал Билли.

– Съезжай на обочину. Заменим его.

– Где, мама? – спросил он. – В чьем-то доме?

– Успокойся, Билли. Запасное колесо есть? – спросила я.

– Ага. Под трупом, в багажнике. Вытащим его, а в-вместе с ним пластик, из-под низа достанем запасное колесо – и мы в полной заднице. Мы, блин, и так в полной заднице!

В боковое зеркальце я увидела искры. Колесо ехало на ободе. Мы двигались по темной дороге максимум двадцать миль в час, и металл громко скрежетал по асфальту.

– Может быть, вызовем… – предположил было он, но тут же дернул головой – вспомнил, что у нас нет мобильных телефонов.

Руль так и вибрировал в руках Билли.

– Мама…

– Знаю.

– Искры л-летят. Чем дальше, т-тем хуже.

– Не останавливайся.

Больше мне сказать было нечего – а что еще делать? Я закрыла глаза и постаралась ровно дышать, как на пробежке, в надежде, что придет какое-то решение. Но в голове воцарилась пустота. Будь я верующей, я бы обратилась за помощью к Богу. Помочь нам могло только чудо.

Я открыла глаза. Впереди по центру дороги шел человек с рюкзаком. Он услышал исходящий от нас грохот и повернулся нам навстречу. Потом отошел к обочине, давая нам проехать.

– Это еще кто? – спросил Билли.

Я знала, кто это.

– Остановись рядом с ним.

Билли послушался.

– Привет, Рид, – сказала я, когда мы притормозили. Рид

Я оставил Грега на парковке у полицейского участка и пошел пешком. Минут через двадцать добрался до Тарп-роуд. До кладбища еще пара миль, в сторону реки. Мы с мамой ходили этой дорогой много раз.

Я поправил рюкзак и пошел. Вечер был прохладный, сверчки и прочая ночная живность громко и мелодично верещали. Я как-то услышал это слово, «мелодично», оно мне очень понравилось.

Скоро раздался грохот, совсем не природный и совсем не мелодичный. Ко мне приближалась машина Карлы и Билли. Она остановилась рядом, Карла сказала мне «привет», я в ответ тоже «привет». Потом спросил:

– У вас на голове раньше была сеточка. Интересно, зачем?

– Ой, Рид, долго рассказывать.

– И толстовка, она хороша, когда холодно, но днем очень жарко. Зачем?

– Угу, – буркнула она, и это был не ответ. Потом сама спросила: – Что ты здесь делаешь?

Мне не хотелось ей объяснять, и я сказал:

– Тоже долго рассказывать.

Решил, что это достойный ответ.

– Туше, – сказала Карла.

– Это по-французски.

– Уи.

– И это по-французски.

– Верно.

– Только я французский не знаю.

– Рид, ты можешь позвонить брату? У нас тут проблемка. Шина спустила.

Я глянул на колесо.

– Шина не спустила. Ее просто нет.

– И снова ты прав.

Я сказал:

– Откройте багажник. Там запаска. Я помогу. Менять колесо приходилось.

Билли захрипел, будто в горле что-то застряло.

– У нас… запаски нет, – сказала Карла.

– Как нет?

– Она тоже села. Отдали ремонтировать.

– Надо было другую запаску положить, пока эту ремонтируют.

– Ну, знаешь, говорят, где дождь – там и ливень.

– Не обязательно. Не всегда. Иногда покапает, а до ливня дело не доходит. Несколько недель назад дождик шел минут двадцать, а потом перестал, до ливня дело не дошло.

– У тебя мобильный телефон есть, Рид? Может, позвонишь брату? И он нам одолжит запаску?

– Они не взаимозаменяемые, – сказал я. – Разве не знаете? У разных машин разные ободы.

– Ой.

– У Грега «форд». У вас «хонда». Не получится.

– Ой.

– Видите вон ту машину?

Я показал на последний дом, за которым дорога уходила в лес.

– Да.

– Там тоже «хонда». Знаете, что это значит?

– Что?

– Что сегодня у вас счастливый день.

Билли снова что-то прохрипел.

– Подъезжайте туда, – сказал я, и они послушались. Люблю, когда люди меня слушаются.

Они подъехали к дому. Там было две машины. Одна – сверкающая «хонда». Другая – выгоревший каркас «шевроле».

В доме горел свет. Я думал, там услышат, что подъехала машина, и выйдут. Но никто не вышел. Тогда я подошел к двери и постучал, спросить, могут ли они одолжить Карле запаску из своей «хонды».

Едва я постучал, внутри что-то шлепнулось.

Потом женщина открыла дверь. Это была Лиз Мойер. Она работала секретаршей в моей школе, а еще играла на гитаре и пела в местных барах. В руке она держала кочергу для камина.

Я глянул ей за спину. На полу лежал мужчина. Из затылка сочилась кровь.

– Да? – спросила Лиз.

– Кажется, я не вовремя? – спросил я. Лиз

Я отправилась на квартиру к Люку. Была там однажды и поклялась больше туда не ходить. Тогда он божился, что навел там порядок, но вонь стояла жуткая, будто кто-то пролил пиво на пол и оно впиталось в заплесневелый ковер. Как и следовало ожидать, в раковине была навалена грязная посуда, над ней кружили жужжащие мухи; возможно, боялись на этот ужас приземлиться.

– А помыть нельзя было? – спросила я тогда.

– Не думал, что ты пойдешь на кухню.

– Люк, это студия. Кухня прямо в гостиной.

– Ну, я не думал, что ты к ней подойдешь, – сказал он, будто это все объясняло.

В этот раз в квартире пахло еще сильнее, как в загаженном биотуалете в сырой день. Хозяйка дома уже узнала о кончине Люка, и, хотя оправдания были у меня наготове – я законная ближайшая родственница Люка! Позвоните шефу Кринеру, если не верите! – они не понадобились. Хозяйка впустила меня безо всякого сопротивления. Перед тем как уйти, она сказала:

– Все, что не заберете, пойдет в мусорный контейнер. Мне надо искать другого жильца.

Если не считать тарелок и кучи нестираной одежды, у Люка фактически ничего не было. В углу стоял пружинный матрас, без простыней и каркаса. Перед громоздким старым телевизором с кинескопом на паре ящиков из-под молока – продавленный диван. Я осмотрела все, что могла, даже выдвижной ящик для столовых приборов, – но вместо металлических вилок и ложек там лежали пластиковые. Не нашлось ничего, что стоило бы больше 3 долларов и 99 центов.

Я искала деньги или что-то, что можно было бы продать. Заставь меня под дулом пистолета сказать что-то доброе о Люке, я бы сказала следующее: он не врал, что полностью на мели. Я надеялась найти хоть какие-то деньги, чтобы заплатить за его кремацию. Теперь стало ясно, что придется делать это в кредит.

Потом пошла на локсбургское кладбище. Там, с южной стороны, стояли два белых здания: в одном помещались уборщики территории, в другом – контора и крематорий. На удивление молодая женщина в строгом костюме встретила меня у стойки администратора.

– Доброе утро, – сказала она. – Чем могу помочь?

– Мой парень, – сказала я и немного смутилась, поняв, что говорю о Люке. – Он умер. Я хотела узнать насчет кремации.

– Сочувствую, – сказала она. – Вы хотите провести церемонию здесь? У нас есть небольшая часовня.

– Да, знаю. Я была здесь несколько лет назад, когда скончался сосед. Да, пусть церемония будет здесь.

– Когда хотите ее провести?

Я огляделась. Потом перевела взгляд на жетон с ее именем.

– Стейси. Если честно, чем скорее, тем лучше, и как можно дешевле.

Может, мои слова показались ей бестактными, но виду она не подала. Просто несколько раз щелкнула по клавишам на ноутбуке и сказала:

– Послезавтра? С часа до двух?

– Не думаю, что мне понадобится целый час. Родственников у него нет. Да и с друзьями как-то не заладилось.

– Хорошо. Тогда с часа до половины второго?

– Это самый дешевый вариант?

– Вообще-то в часовне есть свободное время завтра в девять. Наверное, для вас это рановато…

– Вовсе нет.

– Хорошо, тогда завтра в девять. Может быть, памятные открытки? Если нужно, напечатаем…

– Не нужно.

Она попыталась продать мне какую-то особую урну, арендованный гроб и участок для захоронения праха. Я столько раз отказывалась, что от этих кивков из стороны в сторону у меня заболела шея.

– Вы работаете за процент, да? – спросила я, отказавшись от музыкального сопровождения во время прощания – за дополнительную плату.

– Это заметно?

– Вроде того, – ответила я, и мы впервые улыбнулись друг другу.

Она взяла бланк и начала его заполнять. Ближе к концу спросила:

– Есть ли у покойного золотые пломбы в зубах? Или что-нибудь металлическое, например, имплантаты? При кремации все это будет уничтожено или полностью расплавлено, если что-то такое есть, лучше удалить заранее.

– Нет, ничего такого нет, – сказала я.

– Хорошо, тогда с вопросами все. Теперь насчет услуг…

– Услуги самые недорогие, – сказала я. – И какой-нибудь кредитный план оплаты, потому что я сейчас – надеюсь, временно – на мели.

Она протянула мне несколько бумаг, там мелким шрифтом было написано про девятнадцать процентов годовых. И еще – кладбище будет хранить прах, пока я полностью за кремацию не рассчитаюсь.

Все это я подписала, а также разрешение на выдачу тела Люка из морга главной больницы Локсбурга, где он сейчас охлаждался. Через двадцать минут я вышла – мои долги выросли на 987 долларов и 50 центов.

* * *

На следующее утро я встала в семь и выбрала для церемонии прощания темное платье без рукавов. Надела туфли на плоской подошве – предстоит идти две мили. Перекинула через плечо огромную сумку, с какими ходят бабушки, оставила дома наручные часы и все украшения, кроме пары маленьких недорогих сережек.

Стейси официально встретила меня коротким рукопожатием, а я, как могла, играла роль скорбящей подруги: мало говорила, слегка кивала.

В девять она открыла часовню. Тяжелый фанерный гроб стоял на столе из нержавеющей стали – поверх чего-то вроде монорельса. Этот рельс уходил в стену. Нажимаешь кнопку, гроб движется, дверь в стене открывается – тело уплывает в крематорий.

– Это он?.. – спросила я, кивнув на гроб.

– Да, – подтвердила она. – Утром привезли из Локсбургской больницы.

Рядом с гробом стояли пластиковые растения – как-то заполнить пространство. На фанерной крышке лежали искусственные лилии. Я села на стул, поставила под ноги сумку и постаралась придать себе грустный вид.

В 9:05 Стейси взглянула на часы.

Я сказала:

– У него было мало друзей, заранее сообщить им я не смогла, вряд ли они приедут.

По правде говоря, об этом прощании я никого не поставила в известность. Да и некому было сообщать.

– Понимаю, – сказала Стейси. Не знаю, что она понимала, но в голосе звучало сочувствие. Человек явно был рожден для этой работы.

Я встала со стула и подошла к гробу. Собственно, даже не гробу. Он больше походил на коробку для доставки, только в человеческий рост.

У меня вдруг перехватило дыхание. Может быть, отчасти из-за Люка, но в основном навалились мысли о тщете бытия, о нелепости отправки в последний путь, уйти от которой не удавалось еще никому. Один лежит в ротонде величественного мраморного пантеона, другой в ящике в дешевом крематории провинциального городка, но никто не уходит живым.

Я поняла, что в глазах собирается влага, и попыталась превратить ее в слезы. Не получилось, и я провела рукой по лбу, словно стараясь сдержать свои чувства.

– Можно мне побыть с ним наедине? – спросила я Стейси.

– Конечно. Конечно, – сказала она. – Если что, я в кабинете.

Я кивнула, и она ушла. Дверь за ней закрылась.

Через двенадцать часов после выхода из крематория я припарковала свою новую подержанную «хонду» рядом с обугленным каркасом моего старого «шевроле» и вошла в дом, чтобы собрать вещи. Я только что приехала из Хиллвью, от отца. Мы провели вместе целый час, и слезы, какие я не могла найти для Люка, включились на полную мощность – я сказала отцу, что приехала попрощаться, пусть и ненадолго.

Дома я достала из-под кровати две большие брезентовые сумки, сопровождавшие меня во всех поездках. Я купила их, когда мне было восемнадцать, в армейском магазине, был такой когда-то на Куин-стрит. Даже сейчас, в тридцать лет, заполнить их мне особенно нечем: в одну я сложила всю одежду, какую хотела взять, в другую – несколько фотографий в рамочках, стопку книг, несколько дорогих сердцу вещиц.

Зашла в ванную, забрать туалетные принадлежности.

Отдернула занавеску для душа. Там стоял Кап.

Я задохнулась, даже не смогла закричать. Он протянул руку и сгреб меня за ворот платья. Я сопротивлялась, толкала его, но силы были неравны. Он пихнул меня к стене и прорычал:

– Помнишь меня?

Наконец я набрала в легкие воздуха и выдавила из себя:

– Такого разве забудешь?

Одной рукой Кап распахнул дверь ванной, а другой потащил меня за собой, в гостиную.

– Теперь слушай, – сказал он. – Я пришел за своими деньгами. Будешь со мной дурить, тебе не поздоровится, ясно?

Ждать ответа он не стал. Пошел вперед и потащил меня за собой, так большой ребенок тащит изрядно потрепанную куклу.

Мы проходили мимо камина, и тут кто-то постучал во входную дверь.

Кап удивился. И ослабил хватку. Я тут же отстранилась. Одним движением схватила каминную кочергу и с размаху врезала ему по затылку.

Кочерга практически отпрыгнула от его черепа. Кап охнул и зашатался, еще чуть-чуть – и упадет.

Я еще раз замахнулась, целясь в голову.

Его руки взметнулись в попытке защититься.

Тогда я перехватила железяку как заправский гольфист и вмазала Капу по коленной чашечке.

Здоровяк рухнул на землю.

Чертова кочерга едва не погнулась.