Рид

Дэн едва не упал, но удержался на ногах, когда чернокожий помоложе его толкнул. Тот опустился на колено и помог старику подняться. Дэн чуть отступил. Когда оба встали на ноги, Дэн рявкнул:

– Оба, руки на машину!

Ни один из них приказ Дэна не выполнил. Младший обнял старшего и спросил:

– Как ты, папа?

– Запястье болит, – ответил пожилой мужчина.

– Вылечим.

– Вы должны выполнять мои приказы! – заявил Дэн.

Двое мужчин повернулись и пошли прочь. Увидев это, Дэн потянулся и стряхнул руку младшего с плеча старшего. Младший повернулся, поднес палец к лицу Дэна и прорычал:

– Еще раз меня тронешь…

– И что будет? – спросил Дэн.

– Будешь ковыряться в зубах сломанными пальцами.

Они уставились друг на друга.

– Я тебя видела в городе! – воскликнула женщина. – Так и выискиваешь, к кому прицепиться! Вместо того чтобы наводить порядок, сам нарушаешь!

Я сидел на заднем сиденье полицейской машины, в десяти футах от этой перебранки, окно было открыто. Вроде надо было что-то сказать, но я не знал что, да и вряд ли меня кто-нибудь услышал бы, потому что поднялся ор и посыпались обвинения.

– Сэр, – сказал Дэн, – перестаньте вмешиваться и позвольте мне делать мою работу.

– Какую работу? К старику приставать?

– Я хотел ему помочь, а вы вышли и толкнули меня. Это нападение на полицейского. Так что положите руки на машину.

– Не вздумай, Фредди! – крикнула женщина.

– Мэм, вам лучше помолчать, – сказал Дэн.

– Заткнись! – разъярилась она. – Вторгся на наш участок, толкнул моего тестя и…

– Идем, папа, – сказал молодой. И снова обнял отца. – Идем в дом.

Дэн посмотрел на меня. Лучше бы не смотрел. Он и так уже злился, что кто-то сомневается в его власти и не слушается его, а теперь он увидел, что все это происходит на глазах у кого-то еще – у меня. Тут он стал совсем непреклонным, наверное, ему надо было доказать, что главный тут он. Когда-то мне нравилось слово «непреклонный», но не сейчас. Еще мне не нравится слово «неизбежный», но, когда такой скверный человек, как Дэн, получает много власти, происходит неизбежное.

Дэн скинул руку мужчины с плеча старика. И хотел завести эту руку ему за спину, но младший вывернулся.

И тут пошло-поехало.

Женщина давай вопить на Дэна:

– Вали отсюда к черту! Дерьмо собачье!

А молодой круто развернулся, встал перед Дэном и выкрикнул:

– Ублюдок!

Он сжал руку в кулак и отвел назад, будто собирался ударить Дэна, а его отец сказал:

– Какого черта он делает?

Он тоже повернулся и шагнул к Дэну, и тогда Дэн отступил и крикнул:

– Стоять! Обоим! Не двигаться!

Но они продолжали двигаться.

И тогда Дэн опустил руку к боку.

И вытащил из кобуры пистолет.

И навел его на грудь младшего.

До этой минуты Дэн говорил не так, как обычно. Он говорил на полицейском языке, наверное, старался выглядеть более профессионально, как полицейские в телесериалах, которые на самом деле не полицейские, а актеры, играющие полицейских. Но как только в руках у Дэна оказался пистолет, он заговорил как обычно, и мне это совсем не понравилось.

– Только попробуй, козлина! – прорычал Дэн и направил пистолет прямо в лицо молодому. Потом быстро перевел его на лицо старика и добавил: – Ты тоже! Только попробуй!

Он двигал пистолетом туда-сюда между сыном и отцом.

Женщина кричала что-то бессвязное. Дэн оборвал ее:

– Заткнись, сука!

– Да ты что себе… – вскипел мужчина помоложе. Его рот слегка приоткрылся, морщины на лбу стали глубже – у человека бывает такое лицо, когда он не верит своим глазам, но это все-таки происходит.

– Руки на машину, я сказал! – завопил Дэн. Его рука, державшая пистолет, слегка дрожала.

Все замерло, только дрожали руки у Дэна, и в каком-то смысле это было страшнее, чем если бы развязалась полноценная драка. Все уставились на пистолет, и в этом было что-то вероломное, а это слово редко бывает хорошим.

Тут мне пришло в голову пойти и встать между мужчиной и Дэном. Если я это сделаю, Дэн стрелять не станет.

Я высунулся из окна, потянул за ручку дверцы снаружи. И вылез из машины.

Дэн так увлекся, что обо мне наверняка забыл. Когда я открыл дверь, он повернул голову и посмотрел на меня. В ту же секунду младший бросился вперед. Он резко взмахнул рукой и ударил по пистолету. Пистолет вылетел из руки Дэна.

Проплыл по воздуху.

И приземлился у моих ног.

Все повернулись ко мне.

Я не знал, как быть.

Но понял: они все разозлились, значит, отдавать им оружие не надо.

Я наклонился и поднял пистолет. Лиз

Мы с Люком застыли на месте, когда хлопнула входная дверь.

Потом Люк потянулся ко мне через плечо и выхватил у меня из руки «Сидящую Свободу». И сунул монетку в рот.

Я дернулась в его сторону и успела увидеть, как ходит его кадык. Он сглотнул и проглотил монетку! Вместе с жесткой пластиковой упаковкой.

– Какого хрена?..

Люк молча убедился, что монетка опустилась и не выберется назад, наклонился ко мне и шепнул в ухо:

– Если поймают, ее у нас не найдут.

Пожалуй, это было логично. Но не хотелось думать о судне, которое понадобится завтра, чтобы получить монету обратно. Особенно учитывая, что Люк питался в основном жирным мясом и жареной картошкой.

– Эй? – раздался снизу женский голос. – Есть кто-нибудь?

Мы молчали. Женщина внизу вдруг запела. Господи, и что же она запела? «Детка, мы победили!»

– Иди за мечто-о-ой! – заливалась женщина. – Не так все плохо, как нам ка-а-ажется!

Я закатила глаза – к счастью, это было беззвучно, иначе нас бы тут же обнаружили.

Поначалу пение было ясным. Потом звук стал приглушенным. Кто-то снизу из гостиной перешел в столовую. А потом, видимо, в кухню.

– Кто это? – прошептал Люк.

– Не знаю, – сказала я. – Точно не Имоджен. Голос не ее.

Люк подошел к отцовскому столу и поднял тяжелый металлический кубок – приз за победу в боулинге, много лет назад, в составе команды дорожников. Люк перевернул кубок, и мраморное основание оказалось наверху. Это подобие молотка он покатал на ладони, прикидывая вес.

– Нет! – прошипела я сквозь зубы. – Поставь на место!

На лице Люка вспыхнуло выражение, какого я раньше не видела. Смесь злобы с ненавистью. Он прорычал:

– Заткни хлебало, Лиз.

– Зачем тебе эта штука?

– У меня условно-досрочное. Назад в тюрягу не хочу.

Я попыталась вырвать у него кубок. Люк поднял его высоко над головой.

– Не вздумай, блин, со мной шутить. А то и тебе мозги вышибу.

– Что значит «и тебе»? Люк, если ты кого-то стукнешь, я… буду кричать.

– Давай, кричи, – согласился он. – Враз раскрою тебе башку.

Говорят, что по-настоящему узнать человека можно только в трудную минуту. Что ж, эта трудная минута наступила, и Люк открылся мне с совершенно неизвестной стороны. До сих пор я считала его неудачником из низшей лиги, по большей части безвредным. Но теперь, когда нас загнали в угол, он ощетинился и стал изворотливым, как та самая крыса.

Пение стало громче. Женщина поднималась по первому лестничному пролету.

– Когда тебя увидела впервые-е-е-е! Я все сразу поняла-а-а-а!

Господи, ей точно надо дать по башке за то, что она тянет эту пошлятину.

Дверь в кабинет не запиралась. Она запросто может сюда войти и наткнуться на нас. Люк переместился к двери, вскинул руку, готовый дать вошедшей по голове.

Я оглядела отцовский кабинет – может, тут есть где спрятаться? Или что-то, чем можно ударить Люка и помешать ему совершить непоправимое.

Но нашлось кое-что получше.

На полу у окна стоял большой деревянный ящик.

– Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – заклинала я, открывая крышку. Есть! Веревочная лестница. С немыслимым облегчением я перевела дух.

При пожаре большие дома в Локсбурге превращались в смертельную ловушку, даже если спасатели приезжали быстро. Почти все эти деревянные дома строились десятилетия назад, когда о безопасности не сильно задумывались, и ветер с холмов мог превратить искру в адское пламя за считаные минуты. Мой отец был помешан на безопасности. Во всех комнатах второго и третьего этажа были пожарные лестницы.

Люк стоял у двери. Судя по громкости пения, женщина поднялась на второй этаж и была в передней комнате.

– Любовь несет нас в небеса-а-а-а! Горит огонь в твоих глаза-а-а-ах!

– Иди сюда! – прошептала я.

– Что такое?

– Веревочная лестница!

Тихо отворив окно, я подняла стекло как можно выше. Жестом велела Люку взять другой конец скатанной веревочной лестницы. Мы вытащили ее из ящика и выпихнули наружу. Я посмотрела вниз. Два фута лестницы лежали на земле. Из окна второго этажа ее не было видно, оно находилось правее. Будем спускаться – из дома нас не увидят.

Верхняя часть лестницы была прикована к полу. Я потянула, проверила – надежно. И положила руку на подоконник. Это будет не самый простой номер, особенно в спешке. Я еще раз прикинула – не опасно ли? Но в эту секунду Люк, поставив ногу на подоконник, отпихнул меня в сторону. А как же «сначала дамы»? Тут не до вежливости!

– Какого черта, Люк?

– Я первый. Монета же у меня. Я постучу в дверь, она пойдет открывать. А ты спокойно вылезешь.

Все было яснее ясного: Люк безбожно врал. И даже не пытался свое вранье толком замаскировать. Сейчас спустится по лестнице – и только его и видели, меня ждать не будет. А потом, как и обещал не раз, свалит из Локсбурга. Через день или два высрет «Сидящую Свободу», продаст ее за четыре куска – и продолжит свое жалкое существование в менее жалком месте. А я, понятное дело, застряну в этом городишке и, даже если сумею выбраться из дома и избежать ареста за кражу со взломом, все равно останусь по уши в долгах перед Капом.

– Постой, Люк! – прошептала я.

Но он даже головы не повернул.

Он оседлал подоконник, вытянул одну ногу наружу. Нащупал ступеньку, что была под окном.

– Нет!

Сейчас этот мерзавец смоется с монетой моего отца! Но я ничего не могла поделать, и он это знал. Только ухмыльнулся.

Пение стало громче. Женщина вонзилась в припев, как кухонный нож в хрящ.

– Наши сердца звучат в унисо-о-о-он! Нам будет вместе так хорошо-о-о-о!

Певица уже поднималась по лестнице на третий этаж.

Люк схватился за подоконник и перекинул за окно вторую ногу.

Что можно сказать в его защиту? Понятно, что он паниковал, мы нарушали закон и нас вот-вот могли поймать, но была и другая причина: выглянув в окно, он понял, что третий этаж – это довольно высоко. К тому же ни он, ни я не проходили курсы по спасению с помощью веревочной лестницы. И я безо всякого смеха смотрела на озабоченное лицо Люка, когда он неуклюже вылезал из окна.

Не стала я хихикать, и когда увидела, как неуверенно он ступает по веревочной лестнице. Я даже протянула ему руку, когда поняла, что он может сорваться.

Но помочь ему я уже не успела. Центр тяжести Люка переместился, лестница под ним задрожала. Когда он начал падать, все еще могло кончиться хорошо. Но он качнулся назад, и нога запуталась в веревке. Высвободить ее сразу не удалось, тело перевернулось – и, размахивая руками, он полетел вниз головой.

И головой вперед приземлился на бетонную площадку, до которой было сорок футов.